IV. Ручей, тонущий в песке

Джек был забавным, Джилл — угрюмой. Джека холили, отпускали на волю, и он становился все потешнее, Джилл били, держали на цепи — и она становилась все мрачнее. Из-за дурной репутации ее часто наказывали ни за что, ведь так обычно и случается.

Однажды, когда Лэн был в отъезде, Джилл освободилась и отправилась гулять вместе с братом. Они забрались в кладовую и устроили среди провизии жуткий дебош: обожрались отборнейшими лакомствами, а обычная еда, вроде муки, масла и порошка для выпечки, которую привозили за пятьдесят миль отсюда верхом, пригодилась им для того, чтобы разбросать ее по земле и покататься по ней. Джек как раз разорвал последний мешок с мукой, а Джилл недоумевала, что же такое прячется в коробке со старательским динамитом, когда свет в дверном проеме померк и на пороге возник Келлиан — воплощение изумления и гнева. Медвежата ничего не знали о воплощениях, но знакомство с гневом они уже успели завести. Вероятно, они понимали, что поступают дурно, или по крайней мере сознавали, что над ними нависла опасность, и Джилл с сердитым, недовольным видом забилась в темный угол, откуда дерзко и злобно глядела на охотника. Джек же склонил голову набок, а потом, совершенно забыв о своем плохом поведении, счастливо хрюкнул. Подбежав к человеку, он захныкал, вздернул нос и потянулся к хозяину липкими жирными лапами, чтобы его взяли на руки и погладили, как будто он был самым лучшим медвежонком в мире.

Увы, наша оценка самих себя так легко влияет на других! Когда нахальный, скверный медвежонок начал карабкаться по ноге охотника, недовольства его и след простыл.

— Ах ты, чертенок! — проворчал он. — Шею-то я тебе сверну, вот увидишь!

Но не свернул. Он поднял перепачканного липкого негодяя на руки и, как обычно, приласкал его, а Джилл достались все ужасы его гнева — но не сильнее обычного и даже слабее, потому что ее почти не дрессировали. Потом ее приковали к столбу двойной цепью, чтобы и шанса у нее не осталось на такое плохое поведение.

Келлиану в тот день не повезло. Утром он упал и сломал ружье. Теперь, вернувшись домой, он обнаружил, что вся провизия испорчена, а новое испытание предстало прямо перед ним.

Тем вечером к нему заглянул незнакомец, который вез небольшой вьючный обоз, и остался ночевать в его хижине. Джека охватило шаловливое настроение, и он развлекал обоих своими ужимками, напоминавшими то ли щенячьи, то ли обезьяньи. Утром, уходя, гость сказал:

— Эй, приятель, дам тебе за эту парочку двадцать пять долларов.

Поколебавшись, Лэн вспомнил об испорченном провианте, пустом кошельке, сломанном ружье и ответил:

— За пятьдесят — договоримся.

— По рукам.

Итак, сделка свершилась, деньги перешли из рук в руки, и через пятнадцать минут незнакомец уехал, а на боках его лошади висело по сумке с медвежонком.

Джилл ехала в угрюмом молчании, Джек продолжал хныкать, и этот полный укоризны звук разбивал Лэну сердце, но он крепился, уговаривая себя: «Им так будет лучше, нельзя, чтобы кладовую разорили снова», и вскоре сосновый лес поглотил незнакомца, трех его лошадей и двух медвежат.

— Что ж, я рад, что он убрался, — с жестокостью произнес Лэн, хотя и отлично понимал, что уже казнится раскаянием.

Он начал прибираться в хижине. Отправился в кладовую и собрал остатки провизии. Там, в конце концов, осталось довольно много еды. Лэн прошел мимо ящика, в котором часто спал Джек. Так тихо! Заметив место, которое Джек обычно царапал, требуя, чтобы его пустили в хижину, Лэн подумал, что больше никогда этого не услышит, и, ругаясь, заявил сам себе, что «безмерно этому рад».