— Ну и как? — хохотнул Лэн.

— Сами в дураках остались, — скривившись, буркнул Бонами.

III. Запруда с форелью

Джек подрос и стал настоящим крепышом, теперь он ходил за Келлианом далеко, до самой хижины Бонами. Однажды, наблюдая за тем, как медвежонок буйно кувыркается по лужайке, Келлиан сказал приятелю:

— Боюсь, кто-нибудь налетит на него в лесу да и пристрелит, будто он дикий.

— Тогда почему бы тебе не пометить его, ну там, овечье кольцо в ухо прицепить? — поступило предложение от овцевода.

Таким образом, без особого желания Джека, его уши оказались проколоты и украшены сережками, как у барана-рекордсмена. Намерение похвальное, однако серьги Джека не только не украшали, но еще и мешали ему. Целыми днями он сражался с ними, а когда в конце концов притащил за собой в дом ветку, которая застряла в его левой сережке, Келлиан с досадой снял их.

У Бонами Джек завел два новых знакомства: с буйным, задиристым старым бараном, которого держали «про запас» для того, чтобы пастух легче поладил со стадом, и который заставил Джека относиться с нескончаемой враждебностью ко всему, что пахло овцами, — и с собакой Бонами.

Последняя была шумной, тявкающей гадкой дворнягой, которая развлекалась тем, что хватала Джека за пятку, а потом отбегала прочь. Шутки шутками, но этот жуткий зверь не знал меры, так что первый и второй визиты Джека к Бонами сильно подпортило собачье самодурство. Если бы он сумел добраться до собаки, то, возможно, смог бы свести с ней счеты и успокоиться, но ему не хватало проворства. Единственным убежищем оказывалась верхушка дерева. Джек вскоре понял, что у Бонами не слишком-то хорошо, и впредь, когда его защитник сворачивал на тропу, ведущую к хижине старателя, Джек взглядом сообщал: «Спасибо, нет» и поворачивал назад — веселиться у дома.

И все же его враг частенько захаживал в охотничью хибарку вместе с Бонами и уже там развлекался, дразня медвежонка. Занятие оказалось настолько интересным, что собака научилась приходить и сама, когда ей становилось скучно, пока ужас Джека перед желтой дворнягой не стал преследовать его все время. Но закончилось это очень неожиданно.

Одним жарким днем, пока люди курили перед домом Келлиана, собака загнала Джека на дерево, а затем вольготно разлеглась под его ветвями, решив вздремнуть. О Джеке забыли. Какое-то время медвежонок сидел очень тихо, но, пока его крохотные карие глазки вновь и вновь возвращались к ненавистному псу, которого Джек не мог поймать и от которого не мог убежать, его маленький мозг посетила одна мысль и начала там расти. Он стал осторожно пробираться по ветке, пока не очутился прямо над своим противником — дремлющим, дергающим лапами и издающим звуки, которые указывали на сны об охоте или, вероятнее, об издевательствах над беспомощным медвежонком. Конечно, Джек об этом не подозревал. Несомненно, он думал только о том, как ненавидит эту дворнягу и может наконец эту ненависть выместить. Он остановился как раз над своим мучителем, тщательно прицелился и прыгнул — приземлившись прямо собаке на ребра. Ужасно грубое пробуждение, но собака даже не тявкнула, и по понятной причине: прыжок вышиб из нее дух, пусть и не сломал кости. Пес едва смог отползти в сторону, молчаливо признавая фиаско, пока Джек отстукивал на его заду веселую мелодию — лапами, вооруженными крючьями для мяса.

Очевидно, план оказался безупречным, и когда после этого собака подбегала к хижине или же Джек отправлялся с хозяином к Бонами, — так как вскоре он снова на это решился, — он так или иначе придумывал, как, по словам людей, «одолеть псину».