– Никакой, – согласился Рылеев.

– Тогда зачем же ты писал?

Рылеев не отвечал довольно долго. Потом встал с кресла, подошел к Бестужеву, взял его за руку и пристально поглядел в глаза.

– Когда между друзьями есть тайна – это не дружба, – проговорил он тихо. – Я должен тебе признаться, Александр…

– В чем?

– Я вступил в тайное общество, которое поставило своей целью перемену нынешнего правления в России. Ты знаешь мой образ мыслей. Знаешь, чего я желаю для отечества и нашего народа. Прежде это были слова и мечты, ныне они становятся делом. Как только я услышал об обществе, я подумал о тебе. Если ты тоже пожелаешь войти в него…

– Конечно! – перебил Рылеева Бестужев.

– Цель общества ты знаешь. Более же я, по правилам общества, сообщить тебе не могу. Не имею права открыть имена других членов, но все они люди в высшей степени достойные.

– Мне достаточно знать, что ты в этом обществе. Это для меня – самая верная порука.

– Итак, Александр, с этой самой минуты ты – член тайного общества. Я сообщу о тебе верховным правителям, и они решат, какая степень тайны будет тебе открыта. – Рылеев взял в руку положенный во время разговора Бестужевым листок с набросками предисловия к думам. – Теперь весь я и мой поэтический дар принадлежат обществу. Здесь я постарался выразить те идеи, которые оно преследует.

– Идеи ты выразил, но толку то что: такое предисловие всю книгу загубит. Цензор, предупрежденный самим же автором, в каждом слове будет искать что либо подозрительное. Уж если писать в духе общества, то уж тут прежде всего надо думать, как обойти цензуру.

– Есть у меня такая мысль: пустить сочинение в народ, минуя цензуру.

– Ни один типографщик не согласится рисковать типографией, да и собой тоже. Радищева и Новикова до сих пор помнят.

– А я – без типографии!

– Рукописи? В век типографских машин просто обидно скрипеть перышком.

– Понимаешь, я намереваюсь сочинить специальные песни для распространения в народе. Лучше всего переделки на известные мелодии. Читают только грамотные, а поют все. К тому же цензура властна над книгой, а песню – поди попробуй процензуруй!

– Что же, вроде «Пуссель»? – спросил Бестужев, имея в виду популярную шуточную песенку, в которой упоминалась сатирическая поэма Вольтера «Pucelle d'Orléans» – «Орлеанская девственница».

– Да, но народным языком. Сочинить про народную неволю, про неправедные суды, про поселения. Такие песни будут петь.

– Будут, – уверенно согласился Бестужев.

– Вот если взять и спародировать песенку Юрия Александровича Нелединского Мелецкого «Ох, тошно мне на чужой стороне…»:

Ах, тошно мне

И в родной стороне…

Это говорит мужик крепостной.

– А дальше, пожалуй, так, – подхватил Бестужев и закончил строфу:

Всё в неволе,

В тяжкой доле,

Видно, век вековать.

Бестужев легко импровизировал стихами, он был привычен к этой старинной забаве гостиных, Рылеев же не умел импровизировать, даже альбомный мадригал требовал черновика. Но сейчас роли как будто даже переменились: у Рылеева сразу рождались целые строфы:

– Долго ль русский народ

Будет рухлядью господ,

И людями,

Как скотами,

Долго ль будут торговать?

…А уж правды нигде

Не ищи, мужик, в суде,

Без синюхи

Судьи глухи,

Без вины ты виноват.