— Ладно, работайте… Только объясните, что к чему.

— Понимаете, этот Человек говорит, только никто не слышит его. А его нужно услышать, понять. Может быть, он знает, какое ему лекарство нужно. Понимаете?

— А ему не нужно никаких лекарств. Он сам себя лечит. Вот ночью — сон меня не берет — так что тут делается! Как начнет метаться, весь, как в огне, светится; а нынче ночью даже походил немного — на четвереньках. Легко‑легко ногами и руками перебирал, словно большой таракан, прости господи. Если бы я сам не проснулся, не услышал бы, наверно. Потом лег и притих. Конечно, хорошо его голос послушать. А то я один тут говорящий.

Дмитрий Дмитриевич собрал устройство, и Коля с остервенением стал накачивать камеру.

— Спокойней, Коля, спокойней, устанешь быстро, — говорил Дмитрий Дмитриевич.

Коля стал качать медленнее, палата наполнилась тонким свистом. Камера раздулась, и он поднес свисток ко рту незнакомца, который лежал с закрытыми глазами и никак не реагировал на возню возле себя. Видимо, он понял, что его никто не слышит, и молчал.

Коля и Дмитрий Дмитриевич переговаривались шепотом, поглядывая на дверь, однако первым Бориса Федоровича заметил Серафим Яковлевич. Он громко кашлянул, но было уже поздно. Дмитрий Дмитриевич, покраснев как кумач, выпрямился. Коля продолжал держать свисток возле рта незнакомца.

— Что? — сказал Борис Федорович, обращаясь к Серафиму Яковлевичу. — Что? Атас кричишь?

Серафим Яковлевич виновато отвел глаза. Но Борис Федорович был уже возле Коли.

— А ты что тут делаешь, крокодил? — спросил он и протянул руку к насосу.

Борис Федорович хотел еще что‑то добавить, но в этот момент в комнате ясно прозвучал голос такого необыкновенного тембра, что все вздрогнули. Даже охотник приподнялся на локте.

— Ешь, крокодил, ешь, крокодил, — дважды повторил голос и замолк.

В руках у Коли была пустая камера.

— Заговорил? — закричал Борис Федорович. — Он? Это он заговорил? Но как вы это сделали?

— Я сам не понимаю, — сказал Коля и посмотрел на Дмитрия Дмитриевича.

— А как все просто… — немного разочарованно протянул Борис Федорович. — Простая футбольная камера… Но позвольте, что вы, сами не ожидали?

— Ждать ждали, да не того, — сказал Дмитрий Дмитриевич. — Получилось большее, гораздо большее. Мы думали услышать его голос, знали, что язык его нам не знаком, а он, по‑видимому, знает русский язык… Не могу понять.

— Поймешь, поймешь! Молодцы, что и говорить — молодцы! — торжествуя, закричал Серафим Яковлевич.

— Что же вас смущает? — сказал Борис Федорович. — Раз он знает наш язык, то мы имеем дело не с пришельцем из другого мира — признайтесь, ведь и у вас мелькала подобная мысль, — а с человеком земным, нашим, но почему‑то не похожим на других людей.

Серафим Яковлевич перебил:

— А вы заметили, что Борис Федорович сказал: «Что ты тут делаешь, крокодил?» А он, больной…

— Так он просто повторил! — восторженно глядя на старика, воскликнул Коля. — Он только повторил конец фразы! Да, да! Борис Федорович сказал мне: «Что ты тут ДЕЛАЕШЬ, КРОКОДИЛ», а он и повторил!

— Значит, не мы его, а он нас услышал! — сказки Дмитрий Дмитриевич, и по его улыбке Коля догадался, что все стало на свое место.

— С ним нужно общаться, спрашивать, говорить с ним, — проговорил Борис Федорович. — Правда, он еще очень слаб…

— Слаб! — негодующе закричал Серафим Яковлевич.