– И кто-то, кому не понравится твоя недеспотическая, неавторитарная власть, будет уничтожен.

– Такого никогда не случится.

– Полли, такое происходит сплошь и рядом, практически всегда, когда твои чертовы идеалисты принимаются защищать свои революции. Они всегда начинают уничтожать людей. Всеми доступными средствами, как говорил Ленин. Сталин, Пол Пот, Мао. Самые лицемерные убийцы среди всех…

Полли готова была подняться с места во весь рост. Грохнуть кулаком по столу и ринуться в бой со своими давно устаревшими и смертельно всем наскучившими левыми аргументами. Однако она вовремя сдержалась и не стала ввязываться в назревающую перебранку.

– Джек, это смешно! – сказала она. – Ты просто выжил из ума! Сейчас я уже совершенно другой человек – хотя бы потому, что стала в два раза старше. А ты явился почти через двадцать лет, цитируешь Ленина и пытаешься продолжать прерванную нами когда-то дискуссию.

Джек улыбнулся. Она осталась прежней. Та же страсть, та же красота.

– Не знаю. Просто мне все это показалось забавным – ты понимаешь, все, как тогда, когда мы болтали в наше первое лето.

– Мы не болтали, мы воевали.

– Да-да, воевали. В этой дыре на А-4.

– Конечно, если не считать того, что было дальше…

Полли не закончила мысль. В этом не было необходимости. По ее глазам она читалась безошибочно. У нее не было необходимости произносить слово «постель», потому что эта самая постель была тут же, совсем рядом, в десяти шагах от них. Ее постель, незастеленная и манящая, с откинутым одеялом и глубокими вмятинами, оставленными ее головой на подушке. Постель, с которой только что встали. И в которую снова можно лечь в любую минуту.

– С тех пор я больше ни разу не заходила в рестораны, – сказала Полли.

Джек посмотрел ей прямо в глаза. Она почувствовала, что краснеет.

– Этот день для меня тоже все изменил, Полли. Я всегда его помнил.

– В этом ресторане все было таким отвратительным. Я имею в виду, ты помнишь, этот ужасный томатный суп?

– Полли, я имел в виду вовсе не ресторан, я имел в виду… – Интонации Джека были более красноречивыми, чем его слова. Но Полли попыталась этого не заметить. Она решила твердо держаться своей темы.

– Если водрузить дурацкий поварской колпак на шестнадцатилетнего школьника, из него все равно не получится мало-мальски стоящий шеф-повар.

– Полли, сколько можно злиться из-за какой-то тарелки супа?

– Нет, правда! Просто удивительно, до какой степени можно было испортить томатный суп! Снаружи он был горячий, внизу холодный, да еще с пенкой наверху! Мне кажется, они это сделали нарочно! – не унималась Полли, снова переживая весь ужас той отвратительной кухни.

– Забудь наконец про суп! – молящим голосом произнес Джек. – Оставь его в покое! Это случилось шестнадцать лет тому назад! Мы тогда совсем не думали о еде. Мы отправились в тот маленький отель. Ты помнишь?

Полли казалась заинтригованной.

– Отель? Ты уверен? Я что-то ничего не помню про отель.

Джек не мог скрыть своего разочарования.

– О! А я думал, что ты помнишь…

– Разумеется, черт подери, я все помню, ты, последний идиот! – громко воскликнула Полли, но все-таки не настолько громко, чтобы разбудить живущего внизу молочника. – Как не помнить? Именно там я, черт подери, потеряла свою девственность!

Джек несколько успокоился.

– Ах да, все ясно, – сказал он. – Это называется английский сарказм.

– Ирония.

Он терпеть этого не мог. Этот фирменный английский трюк, как его ни назови – сарказмом или иронией.