— Они… будут пить мою кровь? — спросил я, — это не опасно для них?

— Немного опасно, — признала Тара, — кто-то из них может рискнуть и захотеть пойти вместе с умирающим. Тебе нужно не допустить это. Всему своё время и у каждого свой путь. Поэтому не давай много крови. Пару капель достаточно.

— Ясно, — кивнул я.

Мы подошли к плотной занавеске. В зазорах было видно отблески огня.

— Крепись, — сказала Тара, — ты ещё слишком человек, тебе будет тяжело. Но другого пути ни у тебя, и у него нет.

Я кивнул, стиснув зубы.

Занавеска распахнулась.

И всё-таки я не был готов к тому, что увижу.

Передо мной на ложе лежал ребёнок. Мальчишка, лет десяти, с большими влажными глазами. Он был тощий, кожа да кости. Его губы потрескались, он периодически кусал их, чтобы бороться с сильной болью, которая сжигала его изнутри. Я чувствовал его болезнь, отчётливо… опухоль… болезнь крови…

В изножии кровати сидела женщина. В тот момент я понял, что означает выражение «на человеке нет лица».

Я пытался сжиться с той ролью, которую мне отвели. Честно — пытался. Старался не видеть то, что передо мной. Голод, особенно такой голод — уж точно не тётка. У меня внутренности полыхали огнём и сворачивались в трубочку.

Кусочки человечности у меня в голове сначала заморозились в панике. А потом, наблюдая, что я уже готов выполнить «на автомате» то, что мне сказали — вдруг уверенно перехватили управление.

«Ты как дальше жить будешь? — пылала в мозгу мысль, — если станешь снова нормальным?»

И я понимал, что — никак. Не смогу.

А, значит, нет у меня решения, которое позволило бы отыграть свою роль.

Но… что можно сделать? Повернуться и сказать, что нет, не буду? Но как быть с голодом?.. Блин, у меня, наверно, из-за него мозги совсем отшибло. В конце концов, можно попросить Соню поделиться. Не обязательно ведь её кусать до этого, а мне много не надо. Я чувствовал, что пол кружечки хватило бы!

Почему я сразу повёлся на росказни Тары? Почему согласился с её правилами?

Да. Я могу уйти. И пусть только попробуют мне что-то сделать!

Но пацан, который продолжал смотреть на меня влажными, полными боли глазами, в которых застыла смесь ужаса и безумной надежды…

В лучшем случае это сделает кто-то другой. Может, сама Тара.

Но что я ещё могу?

Многое, на самом деле. Меня ведь вылечили от неизлечимой болезни, которую сами же наслали. Значит, я тоже могу сделать это для пацана.

Он станет ночным. Непонятно, как к этому отнесутся местные. Но даже если они будут против — я ведь не собираюсь его оставлять в этом состоянии! Если у меня самого есть надежда вернуться — то почему бы не сделать то же самое для мальчишки? Вернёмся вместе. Или будем вместе пытаться адаптироваться к этому дерьмовому миру. В новом качестве.

Патрик ввёл немного своей крови мне прямо в вену. У меня же под рукой не было шприца или капельницы. Но каким-то образом я точно знал, что есть и другой путь.

Я подошёл к ритуальному сосуду и достал нож. Мать мальчика смотрела на меня чёрными от горя глазами. Она сталась держаться изо всех сил. Я видел, как подрагивают её руки, чувствовал её желание погладить своего ребёнка, который вот-вот должен уйти навсегда.

«Больше всего в смерти мы боимся не боли и неизвестности, — вдруг понял я, — мы боимся расставания навеки со всем, что мы любим».

Вместе с ножом я подошёл к мальчику. Он глядел мне в глаза, стараясь забыть о боли, чтобы выглядеть достойно в свой последний миг. Он даже нашёл силы посмотреть на маму — и улыбнуться.

Я полоснул себя по запястью, рассекая вену. Чувствовал, что нужно много крови, чтобы пойти таким путём.