– Постойте! – крикнул вслед девушке Старыгин. – Не спешите! Мы не знаем, что нас там ждет…

Но Маша не слышала его слов. Она уже добежала до следующего проема, или, следовало бы сказать, до следующей часовни. Добежала и замерла на месте, пораженная увиденным.

Глубокая ниша в стене коридора была уставлена горящими свечами. Длинные тонкие церковные свечи, только что зажженные или сгоревшие уже наполовину, наполняли капеллу живым, трепещущим светом. И в этом свете, в этом живом сиянии в глубине часовни, возле ее задней стены, на небольшом возвышении стояла она.

Мадонна Литта.

Маша сложила руки в восхищении.

Она много раз видела эту картину в Эрмитаже – при дневном освещении и при ярком искусственном свете, но никогда еще творение Леонардо не казалось ей таким прекрасным, как в этом подземном святилище. Теплый, трепетный свет свечей делал лицо Мадонны еще более одухотворенным и нежным, счастливым и гармоничным, а взгляд младенца казался таким живым и глубоким, что Маша не удивилась бы, если бы он вздохнул и что то сказал ей.

Маша шагнула к картине, протянув к ней руки, как протягивают озябшие руки к огню…

– Стойте! – закричал за ее спиной Старыгин. – Это ловушка! Это не картина!

Маша недоуменно замерла, но было уже поздно: пол у нее под ногами предательски накренился, и она заскользила вниз, в темноту…

В последний раз бросив взгляд на картину, она увидела происходящие с ней странные перемены: поверхность картины задрожала, как мираж, и начала расплываться. По углам холста замерцали радужные пятна.

– Держитесь! – раздался за спиной голос Дмитрия Алексеевича. Он схватил Машу за плечи, но сам не удержался на краю площадки и вместе с ней соскользнул в темный люк.

* * *

Маша приподнялась и ощупала свое тело.

Кажется, никаких переломов, только небольшие ушибы. Вокруг царила глухая, кромешная темнота.

– Дмитрий, вы здесь? – проговорила она едва слышно, дрожащим голосом.

– Здесь, – отозвался он совсем рядом.

Маша невольно перевела дыхание: вдвоем с ним ей было уже не так страшно.

– Вы целы? – спросил Старыгин.

– Кажется, да. Где мы? Что это было? Вы сказали, что это не картина? А что же тогда?

– Мы в ловушке, – с горечью отозвался реставратор. – Ни за что не прощу себе, что так глупо попался! Следовало сразу догадаться, что нас заманивают в капкан… Известно же, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке!

– И тем не менее мыши каждый раз попадаются на эту приманку! – вздохнула Маша.

– Не хочется сознавать, что мы оказались не умнее мышей! Черт, надо было вернуться назад сразу после того, как пропал сторож катакомбы!

– Что уж сейчас корить себя за то, чего все равно не вернешь… Лучше скажите, что это была за картина? Что с ней происходило, когда мы подошли ближе?

– Голограмма! – ответил Старыгин. – Я видел подобные во многих европейских музеях, да и у нас тоже. Когда не хотят или не могут выставить в зале музея подлинное произведение искусства, его заменяют голографическим изображением. Здесь, в подземелье, аппаратура работала не очень хорошо, и изображение начало искажаться. Заметив это, я хотел вас удержать, но не успел…

– Простите, я виновата.., чересчур обрадовалась находке и утратила бдительность…

Тот, кто хорошо знал Машу, понял бы, что она очень испугана, только поэтому просит прощения. Обычно виноватым у нее бывал кто угодно, только не она. Старыгин не знал Машу так хорошо, оттого и не удивился.

– Я сам виноват. Я должен был идти впереди и первым разглядеть эту приманку.