— Потому
что счастье доказать вам свою дружбу… он покупает ценой тайны.
— Зачем же скрываться, когда делаешь добро?
— Иногда для того, чтобы скрыть добро, которое делаешь!
— Я пользуюсь благодеяниями этой дружбы, зачем же скрываться
от меня?
Эти повторяемые _зачем_, казалось, сбивали с толку Родена,
который, однако, продолжал:
— Я говорю, дорогой принц, что ваш тайный друг быть может,
опасается за свое спокойствие, если будет открыт…
— То есть… если будет открыто, что он мой друг?
— Именно так, милый принц.
Лицо Джальмы изменилось: на нем появилось выражение грустного
достоинства. Он гордо поднял голову и властным, серьезным голосом
сказал:
— Если этот друг скрывается, то… или он меня стыдится… или я
должен стыдиться его… Я не могу пользоваться гостеприимством
людей, которые считают меня недостойным их или которые недостойны
меня… я ухожу из этого дома…
Говоря это, Джальма так решительно встал с места, что Роден
воскликнул:
— Да выслушайте же меня, милый принц… Позвольте заметить, вы
слишком стремительны и слишком щепетильны… Хотя мы и старались
напомнить вам вашу родину, но не забывайте, что мы все-таки в
центре Европы, в центре Франции… в Париже… Это должно отчасти
изменить ваши взгляды… умоляю вас… выслушайте меня.
Джальма, несмотря на полное незнание некоторых общественных
условностей, был слишком умен и прямодушен, чтобы не внять
разумным доводам… Когда они ему казались действительно разумными.
Слова Родена его успокоили… С наивной скромностью, какою в
большинстве случаев одарены сильные и великодушные натуры, он
кротко заметил:
— Отец мой, вы правы… я не на родине… Здесь… обычаи иные… я
подумаю…
Несмотря на лукавство и хитрость, Роден оказывался сбитым с
толку дикой натурой и непредсказуемостью мыслей индуса. Так и
теперь он не знал, что делать, видя глубокую задумчивость, в какую
bo`k Джальма. Наконец, тот заговорил спокойно, но в то же время
решительно:
— Я вас послушался, отец мой, и все обдумал.
— Что же вы решили, дорогой принц?
— Нигде, ни в какой части света, ни под каким предлогом
честный человек, испытывающий дружеские чувства к другому
человеку, не станет скрывать дружбы.
— А если опасно открыть эту дружбу? — спросил иезуит,
которого начинал тревожить оборот, принимаемый разговором.
Джальма взглянул на иезуита с презрительным недоумением и
ничего не ответил.
— Я понимаю ваше молчание: человек мужественный должен
пренебрегать опасностью; но если эта опасность угрожает вам, а не
ему, разве в этом случае с его стороны желание сохранить тайну не
является не только простительным, но даже похвальным?
— Я ничего не приму от друга, который считает меня способным
отказаться от него из чувства низости!
— Но выслушайте же меня…
— Прощайте, отец мой!
— Поразмыслите…
— Я все сказал… — произнес Джальма отрывисто и с царственным
величием, направляясь к двери. |