– За то, чтобы все споры разрешались мирно, – провозгласил отец Яков.

Они осушили стаканы. Князь Полеский старший поднялся из-за стола и сказал:

– Прощайте, господа.

Тяжело ступая, он вышел из комнаты.

– Э-эх, – протянул Чернецкий. – Жаль мне его.

– Хрисанф Иванович, а ты представь себя на месте пана Зиборского, а! – сказал князь Карачев. – Тот лежит в могиле, а пан Полеский лицедействует. Сыщику он говорил, что Аркадиус был ему как сын, что непременно нужно найти и покарать убийцу. А сам знал, кто его убил. Думал, как следы замести, как свалить вину еще на кого-то. Я сказал ему правду в лицо, он повздыхал и только.

– Слаб человек, – промолвил отец Яков.

– Князь Полеский особенно, – кивнул Кирилл Карлович. – Только с виду суровый и крепкий, а на деле… Ладно! Что мы все о нем? Ему не позавидуешь. Посвятил свою жизнь люльерке Алисии. И чем она оплатила его доброту?!

– Где-то они теперь, пани Алисия и панна Амалия? – сказал Чернецкий.

– Какое нам дело, – обронил князь Карачев.

– Эк, сын мой, и я, старый дурак, обманулся в тебе, – сказал вдруг отец Яков и пояснил: – Казалось мне, что ты так сердечно привязался к панне Амалии, что я не решался открыться тебе. Боялся, что ты по молодости лет и горячности сердца доверишься ей.

– А вы говорили о запрете Воронцова? – удивился Кирилл Карлович.

– Это так. Но я бы мог возразить его превосходительству в отношении тебя. Однако не стал.

– Отец Яков, я по-прежнему не могу поверить, что вы настоятель церкви, – покачал головой молодой человек. – Пусть вы и не англичанин…

– Аглечан! – рассмеялся Яков Иванович. – Так ты меня окрестил!

– Пусть вы не Аглечан, но где же ваша борода, где ряса?

– Сын мой, в первое время я носил бороду и надевал рясу, – поведал отец Яков. – Однако сей облик возбуждал в местных жителях такое изумление, что они кидали в меня камнями и грязью. Я не мог смириться с их пребыванием во тьме духовной и учил уму-разуму дубинкой.

Яков Иванович помахал в воздухе тростью и продолжил:

– Учение давалось им с таким трудом, что исключительно из человеколюбия, помолясь, я сменил облик, дабы не выделяться в толпе и не вызывать в неразумных головах возбуждения.

– Тростью отец Яков управляется получше, чем иной фехтовальщик саблей, – сказал Чернецкий.

– Я имел счастье это видеть, – кивнул князь Карачев.

– Мое преображение не прошло для меня даром, – сказал священник. – Господь послал мне испытания, сообразные новому обличию. Не службой, а делом, не проповедью, а хитростью, не крестом, а дубинкой, но я исполнял божью волю.

– Интересно, что бы на это сказал сэр Дарвин? – улыбнулся молодой человек.

– В этом вопросе мы солидарны, – ответил отец Яков. – Старик Эразм утверждает, что только с дубинкой в руках человек становится человеком.

– Господа, вы все о высоких материях, а мне с сегодняшнего дня негде жить, – сообщил Хрисанф Иванович.