Когда ландо остановилось перед указанным домом, когда добросердечный прохожий скрылся в темени одного из переулков, Никас, уже выведший своих дайн из ландо, тоже застыл рядом с ним, с недоумением рассматривая одноэтажный дом, который выглядел, мягко говоря, неприглядно.

Аня, сама того не замечая – приподняв бровь, высчитывала: молниеобразная чёрная трещина в стене, покосившаяся черепичная крыша, на которой не хватало части той самой черепицы и которая наверняка в дождливые дни пропускала воду; всего четыре окна, два из которых забиты досками; опасно накренившаяся крыша крыльца, к которому ведут ступени, пара из которых провалилась… Нет, Аня слышала от дина Лугуса, что дайна Эннис потратила все свои сбережения – часть наследства от брата – на то, чтобы удержаться от воздействия проклятия. Но чтобы она жила в таком домишке… По здешним меркам – почти в лачуге!

Уловив взгляд со стороны, она оглянулась.

Онора растерянно хлопнула на неё глазами – едва видно в ноябрьских сумерках и здесь, на такой улице, где о фонарях вообще говорить не приходится. А потом вновь перевела взгляд на невозможно обветшавший дом.

Никас издал какой то странный звук, а когда Онора прошептала:

  Никас, ты что? – брат взглянул на Аню и с каким то диким весельем, хоть и негромко, спросил её:

  Надеюсь, речи об удочерении не пойдёт?

  Мы подумаем! – заявила Аня, сообразив, что он имеет в виду, и осторожно двинулась к дому. И с намёком добавила:   Если только этого не потребуют особые обстоятельства.

Онора была в курсе насчёт истории этой семейной шутки. Шагая следом за Аней, она тихонько пожаловалась:

  Чувствую себя глупо: то, что сказал Никас, смешно, но этот дом выглядит таким мрачным, что смеяться – неудобно.

  Хорошо тебя понимаю,   пробормотала Аня, приподнимая подол платья, чтобы перешагнуть незамёрзшую лужу, и жалея, что переодела штаны, а не осталась в удобной одежде, как Онора.

В тишине, в которой лишь изредка раздавался далёкий собачий лай да подозрительное поскрипывание, кажется, самого дома, послышался треск – и Аня немедленно застыла на месте: полное впечатление, что дом начинает рушиться! Но дом устоял, зато открылась дверь на крыльце, и в тусклом свете промелькнула невнятная фигура. Правда, секундой позже раздался встревоженный голос дина Лугуса:

  Дайна Агни, это вы?

  Да, дин Лугус, это мы.

  Я сейчас посвечу вам,   засуетился тот, но на этот раз отозвался Никас:

  Не беспокойтесь, мы сами.

И сначала на его ладони взвился огонёк, а затем и дайны последовали его примеру. Маги же все.

Крыльцо удалось преодолеть безо всяких катаклизмов, хотя разок Аня страшно испугалась – это когда под ногой одна из досок слишком быстро и низко прогнулась. Но ничего, вошли в прихожую, тесную и тёмную: освещала её всего лишь одна свеча в настенном канделябре.

  Следуйте за мной,   торопливо пригласил дин Лугус и тут же признался Ане, шедшей сразу за ним:   Я не верил, что вы приедете. – И истово присмотрелся к Оноре, скромно шествующей в конце маленькой процессии.

  Наш приезд ещё не значит, что мы сумеем помочь. Не забывайте о том,   вздохнула она, с испугом разглядывая пол под ногами: даже плохого освещения было достаточно, чтобы увидеть, что они идут не просто по грязному полу, а по откровенной грязи. Нет, понятно, что денег на прислугу нет, но жить в такой… антисанитарии? А если дайна Эннис умирает не от проклятия, а от обычнейшей болезни грязных рук? Ну, если забыть о том, что она сама из видящих магов и знает, что с нею…

За спиной ойкнула Онора, кажется споткнувшись, и раздался тихий голос Никаса, утешающий и подбадривающий её. Наконец вся их группа очутилась в новом помещении, более просторном, и дин Лугус виновато сказал:

  К дайне Эннис всем сразу лучше не входить.