|
Вы плохо открываете земли! Я буду жаловаться Императору лично!
Крузенштерн усмехнулся и полной грудью вдохнул навозно-морской воздух. Ему явно было плевать на запахи. Он открыл новую землю! Много ли моряков могут сказать о себе такое?
Академики Тилезиус и Лангсдорф находились в состоянии, близком к помешательству. Резвились как дети, носились между камней с блокнотами, спотыкались о возмущённых пингвинов, что-то судорожно зарисовывали и записывали. Тут же потребовали добыть им «каждой твари по паре»: образцы всех животных, какие только есть. Наука требует жертв. Желательно — чужих.
Вдоволь набегавшись по берегу, ко мне подошёл Лангсдорф. Очки съехали набекрень, но на лице играла улыбочка человека, который уже мысленно потратил чужие деньги.
— Потрясающее открытие, не так ли, граф? — буквально пропел немец, потирая замёрзшие руки. — Однако смею заметить — это всего лишь остров. Каменистый, промёрзший насквозь, очень «душистый» остров. А вы, герр граф, если мне не изменять мой память, клялись свой состояние, что мы найдём великий Южный континент! Я полагайт, тысяча гиней, которые вы мне теперь должны, скрасят мои научные труды в Геттинген!
Тут я едва сигарным дымом не поперхнулся. Косарь фунтов — какому-то ботанику? Не, ну нафиг. Не сегодня.
— Рано радуетесь, герр Лангсдорф. — заявил я, выпуская клуб дыма прямо в сторону учёного. — До сего дня мы не могли достоверно полагать, что здесь вообще есть земля — никаких обычных признаков, ни водорослей, ничего. Но этот берег даёт мне железную уверенность утверждать: дальше на юге есть и другие! Совершенно невозможно, чтобы в таком пространстве воды болтался один-единственный клочок суши.
Я повернулся к Крузенштерну, перекрывая пингвиний гомон:
— Иван Фёдорович, слышите⁈ Это только предбанник! Материк там, южнее. Идём дальше. Готовьте ваш судовой журнал! И запомните — тут я обернулся к Лангсдорфу — я не проигрываю!
* * *
Утром мы снялись с якоря и пошли вдоль береговой черты, лавируя между льдинами. Суша, как мы и подозревали, оказалась островом. Крузенштерн, стоя на шканцах при полном параде, торжественно нарёк его именем императора Александра I.
Поплыли дальше. Из тумана вынырнул второй остров — и тут же достался министру коммерции графу Румянцеву. Третий — морскому министру Чичагову. И ни одного в честь графа Толстого! Нет, я не тщеславен, боже упаси. Но все равно как-то обидно.
— Иван Фёдорович, — я раскурил трубку, глядя на очередную мрачную скалу. — Вы так весь петербургский кабинет по этим камням расселите. Скоро так и до губернаторов дойдет!
Крузенштерн посмотрел искоса и, кажется, понял меня по-своему.
В один из дней, когда мы продирались сквозь этот проклятый лабиринт, пытаясь нанести на карту очередную порцию столичных чиновников, океан без всякого предупреждения едва не помножил нас на ноль.
Мы мирно сидели в кают-компании за обедом. Я как раз разливал по бокалам остатки приличного бордо как вдруг «Надежда» резко качнулась. Бросив бокалы, мы пулей выбежали наверх и замерли от величественного и одновременно жуткого зрелища. Нас затянуло в такое узкое, зажатое со всех сторон ущелье между исполинскими ледяными островами, что дышать и то казалось опасным. Проход был настолько тесен, что Крузенштерну пришлось заложить безумный финт: держать шлюп впритирку к надветренному ледяному утесу, буквально скребя по нему боком, только бы нас не швырнуло на подветренную скалу. Этот первый ледяной титан был настолько колоссален, что своей тушей подчистую украл у нас ветер, полностью перекрыв его даже для самых верхних наших парусов. Все снасти в одно мгновение полностью обезветрились и безжизненно обвисли, словно мокрые тряпки.
Очень скверная новость! Когда корабль теряет скорость, он становится неуправляем!
— Барин! Матушка-заступница! — истошно заорал сверху матрос, стоявший на грот-брам-салинге. |