|
— Прекрасный выбор, Иван Федорович! Но «Жулик» звучит куда честнее, понятнее и, признаться, гораздо роднее моему сердцу, чем любой титул или моя собственная фамилия. Петербургский свет точно оценит иронию. Одобряю матросскую геодезию!
Тем не менее, такое название Крузенштерн наотрез отказался записывать в судовой журнал. Остров остался официально безымянным. Ну а неофициально иначе, как «Жуликом», его не называли.
Между тем Лангсдорф становился положительно невыносим. С каждым новым островком он все более утверждался во мнении, что континента никакого нет и я должен ему тысячу гиней. Завёл, гад, специальную записную книжку, куда с педантизмом берлинского ростовщика вносил события нашего героического плавания. Каждое утро он выползал на палубу, протирал очки и осведомлялся:
— Доброе утро, граф. В какой валюте предпочтёте выплачивать долг? Тысяча гиней — сумма солидная. Векселями лондонских банков или полновесным золотом?
— Могу борзыми щенками, герр доктор. Или шкурами тех пингвинов, которых вы тут ловили. Вам же для науки надо?
Тем не менее, пример книжного червя показался мне достойным внимания. И я завёл амбарную книгу и торжественно объявил об открытии «Букмекерской конторы графа Толстого». Принимались ставки на всё: найдём ли материк до конца недели, кого первым скрутит при качке, и в какой именно день Лангсдорф отморозит нос. Офицеры морщились и делали вид, что это их не касается. Но по ночам их денщики тихо передавали мне вполне реальные пиастры и записочки со ставочками.
Но главная проблема никуда не делась: я обещал континент, а не россыпь пингвиньих островов. Отдавать тысячу гиней этому выскочке было абсолютно невозможно. Антарктида же существует, я точно знаю! Пацаны бы не поняли.
Вечером я зашёл в каюту к Крузенштерну и плотно прикрыл дверь.
— Иван Фёдорович, разворачиваться нельзя, — сказал я без предисловий. — Империи нужен континент, а не архипелаг из засранные пингвинами островов. Идём дальше на юг!
Крузенштерн, однако, тяжело покачал головой.
— Граф, это слишком опасно! Впереди сплошные льды, столкновения с ними корабль может не выдержать!
— Зато наши имена впишут в историю так, что Джеймс Кук в гробу перевернётся! Вы представляете — целый континент!
Капитан помедлил, потом ответил:
— Могу выделить один день для движения на юг. Потом — поворачиваем обратно!
* * *
Увы, целого дня у нас не вышло. Только я задремал в гамаке, как шлюп словно на полном ходу влетел в каменную стену.
Сначала по ушам резанул чудовищный, зубодробительный скрежет — звук раздираемой медной обшивки и лопающихся дубовых шпангоутов. Следом обрушился тупой, сокрушительный удар, от которого весь корабль судорожно подбросило от киля до клотика.
Меня словно катапультой вышвырнуло из гамака. Я с грохотом рухнул на доски, больно приложившись плечом, и едва успел инстинктивно откатиться в сторону. Тяжеленная двенадцатифунтовая пушка, стоявшая прямо в моей каюте, с диким визгом рванула крепежные тали. Толстые смоленые канаты натянулись до звенящего хруста, удерживая многопудовую чугунную смерть буквально в дюйме от моей головы. Сорвись она с креплений — и от сиятельного графа Толстого остался бы только кровавый блин на палубе.
В каюту ворвался Архипыч, заголосил белугою:
— Матушка заступница! Упокой Господи наши души грешные! Днище пропороли! Тонем, барин, ой тонем!
— Пасть закрой и дай сапоги! — рявкнул я, стряхивая с себя оцепенение и набрасывая прямо на рубаху соболью шубу.
Выскочил на палубу, где уже царил полный бардак. Судя по всему, мы словили «гроулер» — коварную, чертовски тяжелую глыбу льда, сидевшую глубоко под водой — прям медвежий капкан в темном лесу. Кто-то дико выл сорванным голосом, кто-то в панике крестился, не понимая спросонья, куда бежать. |