|
Время ультиматума неумолимо таяло. Крузенштерн стоял на шканцах неподвижно, как соляной столб, сжимая в побелевших пальцах подзорную трубу. Я раскуривал уже третью сигару подряд, чувствуя, как даже сквозь роскошную соболью шубу под кожу заползает липкий, первобытный страх. Головачев нервно кусал губы, Ратманов до хруста в костяшках вцепился в поручни.
Матросы, расставленные на марсах и салингах, страшно мерзли от ветра, соленых брызг и мокрой, непросыхающей одежды. Их ресницы покрылись инеем, глаза невыносимо болели и слезились от бесконечного, отчаянного вглядывания в слепящую белую пустоту. Морозные иллюзии играли с разумом: каждые полчаса кому-то мерещились то черные скалы, то полосы земли, которые при приближении таяли, оказываясь лишь издевкой — игрой теней в сгустках тумана.
Оставались считанные часы до того момента, как капитан хриплым голосом отдаст позорный приказ ложиться на обратный курс. Океан побеждал. Напряжение на палубе достигло такой точки, что казалось, ткни пальцем в мачту — и она зазвенит.
И вдруг туман дрогнул.
Резкий, хлесткий порыв западного ветра ударил в паруса, сбросив с них ледяную крошку, и на мгновение разорвал сплошную белую пелену прямо по курсу. В образовавшемся призрачном коридоре проступило что-то огромное, темное и абсолютно неподвижное.
И в ту же секунду с фор-салинга сквозь свист ветра обрушился пронзительный, почти нечеловеческий крик обмороженного впередсмотрящего:
— Берег! Прямо по носу — земля-а-а!
Глава 12
Все бросились на палубу. И действительно: солнечные лучи, наконец, прорвали свинцовую толщу туч, осветив горизонт, и мы все разом увидели землю. Ослепительно белая ледяная шапка укрывала вершины, но там, где берег обрывался к воде крутыми осыпями и скалами, зловеще чернел голый камень. И палуба буквально взорвалась криками!
— Берег! Берег!
Усталые лица матросов и офицеров разом ожили. После бесконечного плавания в туманах, среди ледяных гор, в снегу и слякоти даже эта угрюмая скала казалась нам желанной Ривьерой.
Капитана приказал кинуть лот. Ушел на дно якорь, команда спустила шлюпку. Меня все поздравляли, хлопали по плечу. Как инициатор всего предприятия, я получил право в числе первых вступить на свешеоткрытую землю. Запахнув соболью шубу, я нащупал фляжку с ромом — на месте, родимая — и спустился в лодку к Крузенштерну и нашим неугомонным академикам. Матросы дружно налегли на весла, и вскоре нос шлюпки зашуршал по гальке.
Лично меня берег просто поразил до глубины души. Не видом — запахом! Обычно от берега моря мы ожидаем ароматов морской соли и иода. А тут царило такое амбре, что сигара во рту стала единственной защитой моему тонкому аристократическому обонянию. Неудивительно: повсюду на камнях, докуда хватало глаз, разлеглись туши морских слонов — горы жира и мяса, которые лениво пошевеливались, издавали утробные вздохи, и явно никуда не уходили, когда приспичит очистить кишечник.
Но главными хозяевами этих владений были пингвины. Их были тысячи, десятки тысяч. И все наглые такие — это просто не передать словами! Птицы людей не боялись от слова «совсем» и стояли насмерть за свои интересы. Пришлось буквально продираться сквозь эту гомонящую, вонючую, и абсолютно невозмутимую толпу во фраках. А я еще и ружья не взял… Пришлось брать горлом.
— Разойдись, фрачные, барин идёт! — проорал я и отодвинул тростью особо наглого субъекта, который целился клюнуть меня в сапог. Воняла эта толпа ужасно.
Стряхнув с подошвы всё лишнее, я повернулся к капитану:
— Иван Фёдорович, я заказывал номер с видом на океан, а не на рыбный рынок. Швейцары путаются под ногами и воняют. Вы плохо открываете земли! Я буду жаловаться Императору лично!
Крузенштерн усмехнулся и полной грудью вдохнул навозно-морской воздух. |