|
Все вздохнули с облегчением, когда впереди показался заветный остров.
Мы осторожно, буксируемые баркасом на веслах, втянулись в узкий проход. Красота! Снаружи бесновался антарктический шторм, внутри бухты стояла такая тишина, что было слышно, как капает вода с такелажа.
Но отдыхать было некогда. Чтобы залатать пробоину, нужно было вытащить её из воды. И Крузенштерн скомандовал килевание.
Команда, едва живая после бесконечной вахты у помп, принялась таскать тяжести. Чугунные пушки, пирамиды ядер, бочки с водой, провиант — всё это с кряхтением и отборным матом перекатывали на корму и на один борт. Шлюп заскрипел, застонал и начал медленно заваливаться набок, пока из воды не показалась изодранная медная обшивка и пластырь, намертво вдавленный в пробоину.
Плотники спустились на плотиках и встали по пояс в ледяной воде — отдирать расщеплённые доски, подгонять новые. При таком морозе человек деревенел за несколько минут. Я смотрел, как старший плотник, посинев и стуча зубами, выронил топор в воду, и понял: ещё час в таком темпе — и чинить корабль будет некому.
Подумал я, подумал, ипошел к капитану.
— Иван Фёдорович, так не пойдёт. Люди сейчас замёрзнут насмерть, и мы застрянем здесь до второго пришествия. Разрешите организовать процесс!
Крузенштерн посмотрел на меня с подозрением — он уже не раз имел возможность убедиться, как именно я все «организую», но нехотя согласился.
Кликнув Ефимку и еще несколько свободных матросов, достал кое-что из личных запасов. Я спустился на шкафут и свистнул наших суровых «пассажиров» — сибирских промышленных людей, которых мы везли в колонии.
— Воробьев! — окликнул я их авторитетного лидера. — Бери всех своих — Монакова, Андреева, Зорина и Новоселова. Хватайте свои дубины, ножи и живо за мной на берег. Айда добывать пролетариату горячее питание!
В нескольких сотнях шагов от места нашей высадки имелось лежбище тюленей. Мои зверобои тут же взялись за дело. За какие-то полчаса мы завалили дюжину упитанных туш. Андреев тут же принялся ловко свежевать добычу.
Из собранного плавника и кусков свежевытопленного тюленьего жира мы оперативно организовали на берегу восстановительный лагерь. Костры получились на славу: вытопленный жир полыхал с такой яростью, что нестерпимый жар расходился на десять шагов вокруг.
Затем я приказал выкатить с баркаса пузатую бочку лучшего рома. Жирные куски тюленьего мяса мы насадили на шомпола и железные прутья. Понятно, получить угли из тюленьего жира было бы затруднительно, да и ждать не было никакой мочи, так что я приказал жарить мясо прямо над пламенем, очень часто поворачивая. В итоге, тяжелейший судовой ремонт стремительно превращался в морской корпоратив.
Каждые пятнадцать минут мы вытаскивали из ледяной воды новую партию окоченевших плотников и матросов с помп.
— А ну, братва, к огню! — командовал я, лично всовывая в трясущиеся руки железные кружки, до краев наполненные неразбавленным ромом. — Пей до дна, Ефимка, а то бубенцы к бедрам примерзнут! Налегай на парное мясо, грей кости!
Парни глотали огненное пойло, жадно рвали зубами дымящуюся, истекающую горячим соком тюленятину, отогревались у костров, и в их стеклянных глазах снова появлялась жизнь. Я травил им байки из своей лондонской юности, ржал над матросскими шутками и поддерживал такой градус веселья, что люди возвращались в ледяную воду со смехом, готовые свернуть горы ради «нашего сиятельного барина».
С палубы накрененной «Надежды» за всем этим балаганом мрачно наблюдал лейтенант Головачев.
— Иван Федорович, вы посмотрите, что он творит! — возмущенно выговаривал он Крузенштерну. — Это же форменное спаивание команды! Нарушение устава! Они же песни горланят, а не работают!
Крузенштерн, опираясь о фальшборт, лишь покачал головой. |