|
<Ясно, - подумал он. - От немцев. От Штирлица. Этот убивать просто так не будет, не того калибра личность>. Везич вышел из машины, широко развел руки, в плечах сильно хрустнуло, и он только сейчас ощутил ту разрушающую усталость, которую испытывал все то время, пока гнал в Белград, говорил там с Губаром, Зденко, Трипко, с Мирковичем и возвращался назад, вспоминая слова генерала о том, что работу надо кончать в три часа, по звонку, как раньше, как было всегда заведено, как должно быть в дни мира, как должно быть в стране, которая тщится доказать противнику, что ситуация контролируема правительством. Этим доказывается то же самое и союзникам, а сие, видимо, самое важное, даже важнее, чем доказательство силы и спокойствия, предъявленное врагу. - А во-вторых? - спросил Везич. - Во-вторых, у меня к вам просьба от югославских товарищей. Она не имеет отношения к первой. В полиции заключены Аджия, Прица, Кершовани, Рихтман, Крайский. Где-то в другом месте держат Цесарца. Это цвет партии, господин Везич, эти люди всегда были непримиримы к гитлеризму. Вы можете и вы должны снестись с Белградом и требовать их немедленного освобождения. - Вы думаете? - спросил Везич. - А профессор Мандич не арестован? - Нет. - Это точно? - Да. - Арестов, связанных с ним, с его друзьями, не было? - Нет. - Кто арестовал Прицу и его товарищей? - А вы не знаете? - Я вас спрашиваю, вам известно? - Их брала <селячка стража> Мачека. Их арестовывали для того, чтобы удобнее было играть с Веезенмайером. Их арестом Гитлеру косвенно демонстрировалась лояльность Загреба. Их арестом Мачек предлагал Гитлеру сговориться без помощи Павелича. Их арестом Мачек и Шубашич уверяли державы оси, что они тоже самостоятельны и беспощадны, когда речь идет об их интересах... - Эту просьбу я понимаю, - задумчиво ответил Везич, - но при чем здесь Штирлиц? - При том, что, согласись вы <дружить> со Штирлицем, вам будет легче помогать нам. - Вам? Советской разведке? - Нам. Советской разведке. - Вы с ума сошли, милейший? Родыгин поправил указательным пальцем дужку пенсне, которое то и дело съезжало с переносья, и вдруг - неожиданно для самого себя - закричал тонким голосом: - Дурак! Игрок! Опереточная примадонна! А кто, по-вашему, будет по-настоящему драться с Гитлером?! Кто?! Этот отчаянный крик оказал на Везича странное действие. Он улыбнулся вдруг, ощутив в себе спокойствие, и подумал, что жизнь его могла сложиться иначе, если б тогда, давно, когда он выбирал свой путь, кто-нибудь вот так, как этот хлипкий потный человек, истошно заорал на него и он бы почувствовал в этом крике боль, и беспомощность, и страх; и за всем этим увидел искренность; именно увидел искренность, а не почувствовал ее. |
