– Да не бойся, – шепнула ей Роза, – ты ведь больше ни в чем не будешь нуждаться. Еды у тебя будет вдоволь, есть крыша над головой и постель – чего же еще? А может, передумаешь и вернешься со мной в «Золотое Солнце»? – поддразнила она.

– Не передумаю, – серьезно ответила Тресси, глядя, как лавочник заворачивает покупки в оберточную бумагу. – На прииске нам с Калебом будет хорошо. И потом, может быть, кто-то из этих людей встречал моего… м-м… мужа. Он ведь должен быть где-то поблизости.

Роза одарила ее таким сердитым и одновременно жалостливым взглядом, что Тресси отвернулась. Роза судит слишком строго, но, в конце концов, она ведь многого не знает.

На улице, протискиваясь в шумной толпе, Тресси неустанно и безуспешно высматривала знакомое лицо.

– Что, если в один прекрасный день он просто придет под навес пообедать – и увидит меня? Правда, это будет замечательно?

– О да, – пробормотала Роза, – и случится это не раньше, чем Джарред Линкольншир решит сделать из меня честную женщину. Ну, вот мы и пришли. Положи свои покупки и жди. Сейчас я принесу Калеба. Мои девочки, должно быть, уже вконец избаловали его. Ты с ним теперь замучаешься.

Она ушла, а Тресси взобралась в коляску, размышляя о неожиданно горькой фразе насчет Джарреда. Как бы ни хвалила Роза свою жизнь, ясно одно: больше всего на свете она мечтает о том, чтобы стать женой Линкольншира. Как же это печально, вздохнула Тресси, ведь эти двое обожают друг друга, а между тем Роза позволяет другим мужчинам… Тресси не могла даже думать об этом и, чтобы отвлечься, с любопытством огляделась по сторонам.

Молодой город бурлил. Отовсюду доносился стук и грохот – это наскоро возводили новые жилища. Что за удивительная картина – рождение города! И как славно будет работать на прииске, с высоты наблюдая за тем, как растет это шумное чудо. Дома ставились явно безо всякого плана, и все же уже ощущались контуры будущих улиц.

В один прекрасный день сюда приедет Рид Бэннон и узнает, что Тресси работает стряпухой на прииске Линкольншира. Он придет туда, чтобы забрать с собой ее и Калеба. Тресси тяжело вздохнула, сквозь дымку слез отрешенно глядя в ярко-синее сентябрьское небо. Господи, до чего же она глупа и наивна.

11

На свежем воздухе, в тени обеденного тента Калеб воистину наслаждался жизнью. Рабочие Линкольншира просто обожали малыша, и частенько кто-нибудь из них брал его из самодельной кроватки, которую Тресси, работая, всегда держала рядом с собой. Порой во время обеда малыш путешествовал по всей столовой, переходя из одних натруженных рук в другие. Приемная мать вскорости привыкла не беспокоиться о нем, да и когда? Ей нужно было готовить обильные трапезы, стоившие по доллару с человека.

На прииске собрались люди, которым так и не удалось застолбить собственные участки. Они охотно трудились за жалованье – шесть долларов золотом в день. Здесь по рукам ходили монеты по двенадцать с половиной центов, их любовно называли «грошиками». Кружка пива в салуне стоила один грошик, и эта цена считалась вполне умеренной. Старатели, трудившиеся на собственных участках, добывали в день золота примерно на полторы сотни долларов, и столько же ежедневно добывал каждый рабочий прииска. Львиная доля добычи, как это заведено в мире, доставалась хозяину.

Тресси не должна была собирать плату за кормежку. В ее обязанности входило лишь готовить, накрывать на стол да мыть посуду. У Линкольншира имелся бухгалтер – он-то и ведал сбором платы за жилье и стол. Прииск, по сути, был уже сам по себе небольшим городом.