Казалось, осмотр длится вечно, но вот доктор Гидеон наконец повернулся к Тресси.

– Я дал ему кое-что, чтобы очистить организм от ядовитых соков. После того как малыш облегчится, пусть примет вот это лекарство. – Он достал из саквояжа склянку с бурой жидкостью. – Гадость ужасная, – добавил он, густо хохотнув, – но уж поверьте мне, чем горше лекарство, тем действенней.

Тресси почти со злостью взглянула на этого бесчувственного коновала, но доктор Гидеон в ответ лишь похлопал себя по солидному животу.

– Накапайте лекарство на кусочек сахару, тогда мальчик охотнее проглотит его. Принимать каждые четыре часа, и пусть пьет побольше воды.

– Он ничего не ест, – дрожащим голосом проговорила Тресси.

Гидеон окинул взглядом ее грудь, и в глазах его мелькнул странный огонек.

– Вам не нужно помочь?

– Зачем? Я не больна.

– Я имею в виду, сцедить молоко. Если мальчик отказывается от еды…

Тресси почудилось, что на лице доктора промелькнула издевательская ухмылка. Он протянул руку к ее груди, Тресси попятилась. Господи, да что же это она так боится этого человека? Он же, в конце концов, врач. Джарред говорил, что в городе о нем отзываются с похвалой. Тресси и сама не знала, отчего ей так не хочется объяснять доктору, что на самом деле Калеб вовсе не ее сын. Незачем ему знать об этом, вот и все. И, не сказав ни слова, она повернулась к доктору спиной. Пусть себе думает о ней, что ему заблагорассудится.

На плечо ей легла тяжелая мужская рука.

– Прошу прощения за назойливость, мэм. Понимаю, вам нелегко. И все же, если вам потребуется помощь… ведь малыша, быть может, еще неделю не придется кормить грудью… можете рассчитывать на меня.

Тресси даже не обернулась, покуда не услышала, что доктор одевается, шурша своим тяжелым пальто.

– Давайте ему побольше воды, – наставлял он напоследок, – это очень важно. Одевайте потеплее и держите поближе к плите – пусть хорошенько пропотеет, тогда и жар спадет. И берегите мальчика от сквозняков. Ночной холод может оказаться для него смертелен.

Тресси молча кивнула. Она хорошо помнила, что бабушка тоже говорила, как опасны сквозняки и ночной холод. Услышав то же самое от доктора, она немного успокоилась. Быть может, он и вправду хороший врач.

– Сколько я вам должна? – спросила она, повернувшись к Гидеону.

– Все в порядке, Тресси, – вмешался Линкольншир, – я уже обо всем с доктором сговорился.

– Я вам не позволю оплачивать мои счета! – взвилась Тресси.

– Вернешь из следующего жалованья, дитя мое. А теперь довольно болтать чепуху и злиться – займись-ка лучше маленьким негодником. Я пришлю кого-нибудь, чтобы поработал за тебя на кухне. Скажешь ему, что и как, а там уж он сам справится. Идет?

Глаза Тресси наполнились слезами. Линкольншир так добр к ней. Она и вправду едва держится на ногах от усталости и страха за жизнь Калеба. Она завернула малыша в одеяло, и блестящие черные глазенки вдруг живо напомнили ей Рида Бэннона; как наяву, Тресси услыхала его голос: «Поразительная ты девчонка, Тресси!»

Она уткнулась лицом в одеяло. Боже, какой сильный жар исходит от крохотного тельца!

– Нет, Рид Бэннон, – с горечью шепнула Тресси. – Я самая обыкновенная.

За эти нелегкие месяцы она вроде бы забыла о Риде, но сейчас непрошеные воспоминания нахлынули с новой силой. Тресси вдруг с горечью осознала, что Рид никогда не вернется. Отчего-то она была твердо в этом уверена, и тем страшнее была для нее болезнь Калеба. Все покинули Тресси – отец, мама, родившийся мертвым братик и вот теперь – Рид.