– Калеба украли, украли моего мальчика! Я должна найти его. Ради бога, спаси меня, спаси Калеба, не дай ему умереть! Мне надо найти отца… и Рида… и Калеба… о-о, го-оссподи…

И она замерзшими кулачками со всех сил молотила спасителя, который нес ее назад, в живительное тепло.

Как сказать отцу, что малыш умер? Нет, она никогда не простит ему, что бросил маму, что мама умерла. Ее и малыша пришлось схоронить в степи, открытой всем ветрам. Дожди размоют их драгоценный прах, солнце сожжет их, снег засыплет с головой… «Почему ты меня бросил? Почему все меня бросают? – невнятно кричала Тресси, уткнувшись лицом в сырой, резко пахнущий мех. – О господи, как мне больно… больно… больно…»

Из последних сил цеплялась она за высокого человека, который держал ее на руках и баюкал, точно ребенка, который спас ее от мертвящего холода Тресси боялась разжать руки. Тогда ее снова увлечет в бездонную тьму, в небытие, откуда нет возврата.

Вдруг она всем телом ощутила тепло; чьи-то сильные руки растирали ее с головы до пят, потом уложили и укрыли до подбородка. Тресси задремала. Рано или поздно она проснется и тогда осознает, какой жестокий удар приготовила ей судьба, но это потом, не теперь.

Кто-то тряс ее за плечо, гладил по щеке, звал по имени. Тресси поневоле пришлось открыть глаза. Она увидела над собой смутно знакомое лицо, доброе и румяное – ах да, тот самый доктор-гомеопат.

– Бог мой, барышня, ну и напугали же вы всех нас!

– Где Калеб? Где мой ребенок?

Высоко над головой доктора появилось еще одно лицо, костлявое и узкое – Джарред Линкольншир.

– Дитя мое, ведь ты могла и умереть. И о чем только ты думала?

Никто не ответил на ее вопрос. Расширенными от ужаса глазами Тресси смотрела на них. С Калебом случилось что-то ужасное, и они не хотят говорить ей об этом. Чудовищная, нестерпимая боль стиснула сердце Тресси, и девушка зарыдала.

12

Рид вспоминал Тресси, когда из леса галопом, против солнца вылетел отряд индейцев кроу. Индейцы неистово вопили, и хвосты их коней развевались на ветру, точно стяги. Рид никогда не был особо метким стрелком – даже на твердой земле и в безветренный день он не всегда попадал в цель, что уж говорить о стрельбе с крыши тяжело груженного фургона! Впрочем, попытка – не пытка. Рид прополз на животе вдоль края пляшущего на ухабах фургона и, припав на колени, прицелился из многозарядного «генри». Отогнав видение обнаженной Тресси в брызгах предрассветной воды, он открыл огонь по скачущим дикарям. Шестеро всадников покатились с седла в дорожную пыль.

Многозарядное ружье «генри» при всех своих недостатках все же великолепное оружие. Лихорадочно паля по преследователям, Рид издал свой собственный военный клич. Уцелевшие индейцы разделились, с двух сторон пытаясь нагнать фургон. Увидев это, Рид спустился на козлы и, усевшись рядом с Чимом, проворно перезарядил ружье. Груз служил ему надежной защитой от летящих стрел.

Старина Чим все нахлестывал мулов, но они и так мчались из последних сил. Фургон грохотал и трясся, подпрыгивая на ухабах. Высунувшись из-за мешков с грузом, Рид увидел, что индейцы нагоняют. Молодой воин прыгнул с коня и ухватился за бечеву, которой был перетянут груз. Рид прицелился и дважды выстрелил. Уже нажимая на спусковой крючок, он увидел глаза воина. Миг спустя мертвое тело рухнуло прямо под копыта коня, на котором скакал соплеменник убитого. Конь взвился на дыбы, и всадник лишь чудом сумел удержаться в седле.

Встав на колени, Рид стрелял без передышки, всякий раз меняя цель. Когда в седле осталось лишь трое воинов, индейцы разом осадили коней и скоро отстали.

Рид предпочитал не размышлять о том, что ему только что пришлось сделать.