Доехав до гор Бигхорн, путешественники обнаружили, что тракт замело снегом, причем сугробы были коням под брюхо. Вскоре дилижанс застрял намертво. Рид остановил мулов и спрыгнул в снег. Еще раньше он повязал поверх шляпы шерстяной шарф и надел пальто из бизоньей шкуры – мороз крепчал не на шутку. Пробираясь по сугробам к дилижансу, Рид и сам чувствовал себя большим неуклюжим бизоном.

Либерти Макории, известный сквернослов, но опытный возница, с которым Рид встречался и раньше, тоже выбрался на снег и, хмурясь, озирался по сторонам. Холщовые занавеси на окнах дилижанса были плотно задернуты, но в ту минуту, когда Рид проходил мимо, на одном окне приподнялся краешек, и влажно блеснули глаза женщины. В них застыл такой неприкрытый страх, что у Рида перехватило дыхание. Он даже не знал, одна ли отправилась женщина в это путешествие или у нее есть спутник, но сочувствовал ей всей душой. В их положении и дюжий мужчина пал бы духом – каково же этой бедняжке? А каково было Тресси, когда он помахал ей рукой на прощанье и ушел? Рид обернулся, чтобы сказать женщине хоть пару утешительных слов, но она уже опустила занавеску. Тут распахнулась дверца дилижанса, и на снег по крутой лесенке спустились трое мужчин. Постояв по колено в рыхлом снегу, они принялись вслух рассуждать, как теперь быть. Либерти задумчиво поскреб бороду: – Эх, кабы не было с нами той дамочки, велел бы я прямо тут и устроиться на ночевку, да вот в чем загвоздка – станция-то недалеко, от силы пару миль. Ей-богу, я бы не прочь засветло доставить туда нашу красотку. – Он искоса глянул в белесое небо. – И чуют мои старые кости, что не миновать нам нынче ночью доброго снегопада. Того и гляди застрянем здесь до весны. Пешком двинуться, что ли?

Рид разглядывал снежное поле, бесследно скрывшее наезженную дорогу. Насколько он помнил, впереди дорога круто сворачивала, огибая скальную гряду, а затем извивалась вдоль подветренного склона горы. В том месте ветер наверняка смел с нее весь снег.

– Идет, Либерти, – сказал он наконец. – Только бы пройти поворот, а за ним должно быть уже полегче. Сделаем так – я распрягу мулов и погоню вперед. Эти длинноухие сукины сыны, стоит им освободиться от груза, горы готовы свернуть. Мы протопчем тропу в снегу, а потом вернемся обратно, и тогда уж протащим до станции фургон и дилижанс. Все-таки доведем твоих пассажиров до станции пешком, чтобы они хоть ночь провели под крышей.

Все согласились на это, и Либерти со смешком добавил, что уж если шестерке полудохлых мулов не удастся протоптать тропу, он, так и быть, распряжет своих лошадок. Не мешкая, распрягли мулов, и Рид погнал их вперед, через сугробы. Бретта он оставил с фургоном, присматривать за грузом, хотя в такую погоду вряд ли кто на него польстится – разве что пума или медведь, да и они предпочитают действовать в глубоких сумерках.

Из головы у Рида не выходила женщина из дилижанса. Одно ее присутствие неизменно возвращало его к мыслям о Тресси Мэджорс. Господи, и почему только, едва он наконец отыскал женщину, о которой мечтал всю жизнь, начались сплошные невзгоды? Нелегкая штука – жизнь. Стоило Риду лишь подумать о Тресси, как его даже в этакую стужу охватывал нестерпимый жар. Жизнь здесь такова, что мужчине просто не обойтись без женщины, которая разделит с ним постель, обнимет и приласкает, утолит голод плоти. Господи, как же он истосковался по Тресси.

Между тем шестерка мулов, упрямо продираясь через сугробы, обогнула скальную гряду, и впереди оказалась подмороженная, дочиста вылизанная ветром земля. Все было так, как предсказывал Рид. Возликовав, он во все горло завопил: «Тпру, чертовы дети, тпру!» – и развернул мулов в обратный путь.

Черт подери, он таки оказался прав! За скалой ветер смел с дороги весь снег, и теперь она гладенькая, словно опоссум без шкурки.