– Я убежден, что она будет блестящей, – сказал он. – Желаю удачи.

– Вы в самом деле не хотите с нами выпить? – спросил Раф.

– Решительно. Я должен идти. Доброй ночи.

– Серьезная личность, как вы считаете? – заметил Раф наблюдая за уходящим Эвом.

– Наверно, поэтому он мне нравится, – ответила Лизл. – Рядом с ним я себя чувствую извращенкой и наркоманкой.

Она продолжила поиски Уилла, но того нигде не было видно.

Странно. Он с таким энтузиазмом встретил известие о том, что университетское кинематографическое общество раздобыло полную восстановленную копию классической ленты Фрица Ланга, и все рассказывал ей о новых, недавно обнаруженных частях фильма. И сегодня днем говорил, что постарается попасть на просмотр. В его голосе прозвучал какой‑то печальный оттенок, словно он знал, что такой возможности не представится. Очень жаль. Ему бы понравилось. Лизл когда‑то смотрела по телевизору укороченный вариант, и он не произвел на нее особого впечатления. Но сегодня, в кинотеатре, в темноте, на большом экране, калейдоскоп образов завораживал.

Для Рафа это стало своего рода прозрением.

– Знаете, – заговорил он, повышая голос, когда они двинулись в ночь, – я все думаю, пошел бы на пользу этому фильму звук?

– Актерской игре, безусловно, пошел бы.

– Верно. Отпала бы необходимость во всех этих гримасах и экзальтированных жестах. Но отсутствие звука заставило режиссера максимально использовать визуальные средства. Это все, чем он располагал. Он не мог ничего сказать и был вынужден изображать. Вот моя новая теория в области кино критики: если можно закрыть глаза и продолжать следить за сюжетом, Лучше сэкономить пленку для других целей и передавать пьесу по радио. А если можно заткнуть уши и следить за развитием событий одними глазами, есть все основания утверждать, что перед вами чертовски хороший фильм.

Шагавшая впереди пара явно слышала это, ибо мужчина оглянулся и принялся опровергать теорию Рафа, перечисляя ленты, завоевавшие приз Академии киноискусства. Лизл узнала его, он был с факультета социологии. Вмешались еще несколько возвращавшихся с сеанса зрителей, и через пару минут Лизл оказалась в центре дружеских, но горячих дебатов, в окружении целой толпы, продвигавшейся по восточному кампусу. Вся компания ввалилась к «Хайди», оккупировала самый большой стол и принялась заказывать одну за другой новые порции выпивки, обсуждая теорию Рафа и собственно «Метрополис».

– Визуально ошеломляет, да, – говорил Виктор Пелхэм с социологического факультета, – но вся эта классовая борьба и политика решительно устарела.

– Перепевы Герберта Уэллса, – подхватил кандидат в доктора по языку и литературе. – Ленивые богачи, резвящиеся наверху, и угнетенные рабочие, изнывающие от труда внизу – это элои и морлоки из «Машины времени».

– Меня не интересует, кого он перепевает, – заметил Пелхэм, – социалиста вроде Уэллса или хоть самого Марк‑все это дерьмо насчет классовой борьбы давно вышло из моды. Просто стыдно. Только фильм портит.

– Возможно, не так уж и вышло из моды, как вам кажется, – возразил Раф.

– Правильно! – засмеялся Пелхэм. – Кто тут истинный сверхчеловек", попрошу встать.

– Я говорю не о такой ерунде, как «сверхчеловек» или «недочеловек», – мягко пояснил Раф. – Я говорю о Высших и Низших, или, для ясности и простоты, о Потребителях и Творцах.

За столом воцарилось молчание.

– Вот где реальный водораздел, – продолжал Раф.