За столом воцарилось молчание.

– Вот где реальный водораздел, – продолжал Раф. – Есть те, кто предлагает новое, изобретает, модифицирует и совершенствует. И есть другие, которые ничего не вносят но пользуются всеми благами этих новшеств, изобретений, модификаций и усовершенствований.

– Выходит, еще один вариант элоев и морлоков, – подсказал кто‑то. – Творцы наверху, Потребители внизу.

– Нет, – сказал Раф. – Это означало бы, что массы Потребителей – рабы всесильных господ Творцов, но так не получается. В действительности Творцы – рабы масс, обеспечивающие их высочайшими достижениями искусства и современной науки. Расхожее представление Уэллса об элите элоев, которая обязана своим комфортабельным образом жизни труду огромных масс морлоков, устарело. Массы Потребителей обязаны своим здоровьем, сытым брюхом и благами цивилизации усилиям крошечной доли Творцов, затесавшихся между ними.

– Я не понимаю, – признался кто‑то. Раф улыбнулся.

– Это концепция не простая. И четких границ тут нет. И разделительная линия совсем не так очевидно соответствует материальному положению. Творцам часто выпадает награда и слава за их труды, но на протяжении всей истории бесчисленные Творцы проводили жизнь в безвестности и страшной бедности. Посмотрите на Эдгара По, на Ван Гога вспомните физиков и математиков, труды которых изучал Эйнштейн, основывая на них теорию относительности. Кто помнит их имена?

Никто не ответил. Лизл оглядела стол. Все глаза были устремлены на Рафа всех загипнотизировал его голос. – А подавляющее большинство благополучнейших среди нас – всего‑навсего обожравшиеся Потребители. Самый наглядный пример – те, кто попросту унаследовал свое богатство. Есть и другие, кто вроде бы «зарабатывает» состояние, но столь же никчемные. Возьмите типов с Уолл‑Стрит – биржевых брокеров или скупщиков ценных бумаг. Они проводят жизнь, покупая и продавая участие в прибылях или бумаги концернов, производящих реальный товар, присваивают комиссионные, обращают в наличность, но сами ничего не производят. Вообще ничего.

– Ничего, кроме денег! – напомнил Пелхэм, вызвав не сколько глухих смешков.

– Вот именно! – подтвердил Раф. – Ничего, кроме денег. Целая жизнь – шесть, семь, восемь десятков лет, – и что останется после них, кроме крупного счета в банке? Какой след оставят они на земле после того, как их накопления приберут к рукам жирненькие маленькие Потребители‑наследники? Что засвидетельствует, что они прошагали по ней?

– Боюсь, что немногое, – согласилась женщина средних лет с рыжими волосами. Лизл узнала преподавательницу с философского факультета, но не могла вспомнить, как ее

– Если позволите, я процитирую Камю: «Я иногда думаю, что скажут о нас будущие историки. Для современного человека хватит одной фразы: он имел внебрачные связи и читал газеты».

– А я, если позволите, повторю Присциллу Муллен, – сказал Раф. – «Говорите за себя, Альберт».

Среди общего смеха снова заговорил Пелхэм:

– Вы это серьезно или просто пытаетесь раскачать лодку, как со своей киношной теорией по поводу звука и образа?

– Я абсолютно серьезен и в том, и в другом. Пелхэм смотрел на него, словно ждал, что Раф улыбнется или рассмеется, обратив все в шутку. «Долгонько придется ему ждать», – подумала Лизл.

– Ладно, – сказал наконец Пелхэм. – Если все это так, почему бы Творцам не завладеть миром?

– Потому что они не знают, кто они такие.