Но тут страшный дядька превращается в огромного человекоподобного ящера, лицо которого покрыто чешуей. Он наклоняется над мамой, и его длинный узкий язык скользит к ее рту и уху. Женщина начинает тихо причитать, из ее красивых глаз вместо слез тонкой струйкой льется кровь.

— Мама, мама, мамуся!

Марыся срывается с кровати и бежит куда глаза глядят. Девочка бьется щуплым тельцем о стену и, безутешно плача, почти без сознания падает на пушистый ковер. Бабушка, не в первый раз ставшая свидетельницей душераздирающей сцены, прижимает дрожащую внучку к себе.

— Ja binti, habibti, это только сон, плохой сон, — успокаивающе шепчет женщина. — На самом деле ничего такого не было.

— Как это не было? — говорит сквозь слезы Марыся. — Ведь мама умерла.

Пожилая женщина понимает, что нельзя не обращать внимания на то, в каком состоянии находится внучка. Девочке каждую ночь снятся кошмары, она страдает лунатизмом, уже несколько раз мочилась в кровать, целыми днями сидит на одном месте и смотрит в пустоту невидящими глазами.

— Марысе нельзя ехать в Гану, если она будет в таком состоянии. Кто ей там поможет? Может, просто шаман, волшебник или амулет из перьев? — решилась она наконец на разговор с Маликой.

— Пойми, мама, мы не можем медлить с отъездом. — Дочь серьезно и без гнева внимательно смотрит ей в глаза. — Ахмед снова кое-что натворил, и мы опять можем из-за него пострадать. Только на этот раз нам всем придется нести ответственность за соучастие в преступлении и сокрытие правды.

— Что за глупости ты выдумываешь! — Старая ливийка начинает нервничать. — Я ничего об этом не слышала. Знаю только то, что мне рассказывают. Вначале сказали, что Дорота жива, и я вздохнула с облегчением. Позже, когда ты приехала, заявили, что мертва. Может, это и лучше для бедной девочки.Sza’ Allah.

— Я не имею понятия, куда Ахмед ее вывез и что с ней сделал. И не хочу знать! — заговорщически шепчет Малика. — Но уже звонили из польского посольства… Звонят ее подруги, поэтому я жду, что рано или поздно к нам пришлют полицию. Лучше, чтобы это случилось позже, после того как труп неопознанной женщины, которую похоронили вместо Дороты, успеют съесть черви. Ну, теперь ты понимаешь?

— Да. — Побледнев, мать смотрит испуганными глазами. — Соберу кое-что для малышек — и в дорогу. Идите укладываться. У нас действительно нет времени на борьбу со своими сомнениями.

— Ахмед, я хотела прийти за вещами девочек. Можешь мне открыть этот проклятый дом?

— Я дома, только позвони, — отвечает сын обычным спокойным голосом.

Старая арабка, в элегантной длинной, до пола, юбке и тоненькой шелковой блузе, с малышкой на руках медленно приближается к большому особняку. Рядом идет старшая внучка, чью ладошку она крепко сжимает свободной рукой. Дом кажется вымершим, только полуоткрытая створка окна мерно ударяется о фрамугу под порывами ветра. Во дворе перед домом лежит пожухлая листва, некогда бордовые бугенвиллеи, высаженные вдоль фасада, засохли, а в каменном фонтане не осталось ни капли воды.

Тихо, как бы на цыпочках, женщина приближается к главному входу.

— Входите, мои дорогие. — Мужчина, улыбаясь, отворяет дверь настежь. — Что там слышно? — обращается он к понурой матери. — Марыся, ты вроде выросла.

Он склоняется над своей старшей дочкой, пытается ее обнять, но та выскальзывает, как рыбка, и со всех ног бежит наверх.

— Хмеда, кофе готов, habibti! — доносится из кухни молодой женский голос.

— Я только соберу вещи девочек, это быстро — и нас уже нет, — говорит мать.

Она смотрит на сына как на чужого человека и крепко сжимает губы: ей не хочется говорить ему то, что она о нем думает.