— Что она будет петь? — спросил Дубов, провожая ее взглядом. — Эльфийские баллады? Гимн леса?

— Не думаю, — усмехнулся я. — Зная её вкусы, готовься к разрыву шаблона.

Шая что-то шепнула звукорежиссеру. Тот удивленно посмотрел на нее, переспросил, пожал плечами и начал искать трек.

Зазвучал бит.

Простой качающий синтетический бит современной попсы. Никаких лютней и флейт. Бас, ударные, ритм.

Дубов поперхнулся виски. Виктория удивленно приподняла бровь.

Шая взяла микрофон. Она не принимала пафосных поз, не закатывала глаза. Эльфийка просто стояла, расслабленная и естественная.

И начала петь.

Это была какая-то популярная песенка из тех, что крутят по радио в такси. Простая мелодия, незамысловатый текст про любовь, танцы и ночной город. Местами там был речитатив, быстрый и ритмичный.

Но как она это делала…

Ее голос.

Это было нечто за гранью человеческого понимания. Он был чистым, как горный ручей, и глубоким, как океан. В нем звенели обертоны, которые, казалось, резонировали с самой душой. Даже простая попса в ее исполнении превращалась в произведение искусства.

Когда она перешла на речитатив, это не звучало как попытка подражать рэперам. Это было похоже на древнее заклинание, произнесенное в ритме современного города. Слова вылетали четко, быстро, сплетаясь в узор.

А потом зазвучал припев.

Она взяла ноту, и у меня по спине побежали мурашки от того, насколько проникновенной была эта нота. Звук заполнял собой все пространство, проникал в уши, под кожу, в кости.

Я огляделся.

Бар замер. Официанты остановились с подносами. Люди за столиками перестали разговаривать. Все смотрели на сцену.

Вот она — уникальная особенность расы, которая жила музыкой и красотой тысячелетиями. Они могли взять любой мусор и превратить его в золото просто тем, как они это подавали.

Виктория смотрела на сцену не моргая. Я видел ее ошеломление и полностью его разделял, потому что уровень эльфийского вокала оказался совершенно другой лигой, где людям быть явно не суждено.

Шая двигалась в такт музыке, словно каждой мышцей чувствовала ритмику и попадала в нее с филигранной точность. Я не назвал бы это показухой, нет. Скорее эльфийка просто жила исполняемой песней целых три минуты.

Финальный аккорд.

Шая опустила микрофон и улыбнулась в зал. Простой обезоруживающей улыбкой девчонки, которая просто зашла спеть любимую песню.

В баре повисла тишина.

Секунда. Две.

А потом зал взорвался.

Люди свистели, кричали, топали ногами, рукоплескали как ошалелые. Кто-то даже встал.

Шая легко поклонилась и спустилась со сцены, возвращаясь к нам с довольным лицом, широко улыбаясь.

— Ну как? — спросила она, садясь рядом и делая глоток воды. — Не слишком попсово?

— Это было… — Дубов не мог подобрать слов. Он просто развел руками. — Это было божественно! Шая, вы… вы должны петь в опере! Нет, на стадионах!

— Спасибо, Дмитрий, — рассмеялась она. — Но мне больше нравится моя работа.

— Я признаю поражение, — вдруг сказала Виктория. Она подняла бокал. — Это было круто. Честно. Я такого вокала вживую никогда не слышала.

Шая чокнулась с ней.

— Спасибо. Но это просто физиология. У нас связки устроены немного иначе.

— Не скромничай, — я толкнул ее плечом в плечо. — Ты была великолепна.

Вечер продолжался, но без возникшего в первые минуты ненужного соперничества между дамами. Мы просто болтали, пили, смеялись. Шая стала центром компании, но не тянула одеяло на себя, а умело поддерживала беседу, задавая вопросы Марии о детях, обсуждая с Дубовым сорта виски и даже найдя общую тему с Викторией — моду.