— Откуда ты столько про них знаешь? — поинтересовался я, не удержавшись.

— Мой папа со старшим Щедриным водил дружбу, пока они не побили горшки. С тех пор так и не общались. Мне было лет двенадцать, поэтому я хорошо запомнила, где они жили, и что нравилось его супруге, потому что мама часто говорила, что надо выбрать букет покрасивее.

— Понятно.

Я вздохнул, глядя в кружку.

Второй день светского марафона обещал быть не менее насыщенным. В памяти я выудил, что Щедрины славились своей любовью к искусству, поэтическим вечерам и благотворительным аукционам. Это означало, что вместо покера и сигар нас ждут стихи поэтов местного Серебряного века, обсуждение живописи и, возможно, скрипичный концерт в исполнении какого-нибудь вундеркинда.

— Господи, если ты слышишь меня в этом мире, дай мне сил, — прошептал я.

И терпения, — добавил голос гримуара в моей голове. — Потому что я чувствую, что сегодня тебе придется улыбаться еще шире, чем вчера.

Заткнись, — мысленно огрызнулся я. — Ты книга. Сиди в ящике и не отсвечивай.

Я-то посижу, — ехидно отозвался фолиант. — А вот тебе придется изображать ценителя прекрасного. Смотри не усни на первом акте.

Я допил кофе залпом.

— Ладно, давайте сделаем это быстро, нам еще завтра на работу.

Имение Щедриных встретило нас спокойствием, в отличие от вчерашнего гвалта у Муравьевых. Дом напоминал не столько жилое помещение, сколько музей, где по недоразумению еще дышат и ходят.

Если у Муравьева царил дух гусарского разгула, пусть и облагороженного этикетом, то здесь пахло нафталином, ладаном и невыносимой тоской по утраченному величию.

Мы вошли в гостиную, оформленную в пастельных тонах. Стены были увешаны картинами в тяжелых золоченых рамах — преимущественно пейзажами, изображающими увядающую природу, и портретами предков.

Граф Щедрин, сухопарый старик с моноклем, который он носил не из-за плохого зрения, а ради эпатажа, встретил нас сдержанным кивком. Его супруга, та самая любительница белых лилий, о которых предупреждала Лидия, действительно наводнила ими дом. Сладко-душный запах цветов забивал легкие, вызывая легкое головокружение и ассоциации с похоронным бюро.

— Андрей Иванович, — проскрипел Щедрин. — Виктор Андреевич. Дамы. Рады, что вы почтили своим присутствием наш скромный салон.

«Скромный салон» подразумевал собрание местной интеллигенции, которая считала себя солью земли феодосийской. Здесь не пили коньяк стаканами и не играли в карты на поместья. Здесь, закатывая глаза, страдали о судьбах искусства.

Нас рассадили на неудобные венские стулья с жесткими спинками, расставленные полукругом перед небольшим возвышением, где уже настраивал инструмент бледный юноша с нервным лицом.

— Сегодня у нас в программе молодые дарования, — торжественно объявила хозяйка дома. — Юный Аркадий исполнит каприс Паганини.

Я подавил тяжелый вздох, поправил манжеты своего костюма и приготовился к пытке искусством.

Аркадий заиграл. Надо отдать должное, играл он технично, но с таким надрывом, будто скрипка была виновата во всех грехах человечества, и он пытался ее распилить смычком пополам. Звуки метались по комнате, ударяясь о хрусталь люстр.

Я скосил глаза на своих спутниц.

Лидия сидела с идеально прямой спиной, ее лицо выражало вежливое внимание, хотя я заметил, как ее палец едва заметно отбивает ритм, не совпадающий с музыкой юного дарования. Она, как человек с классическим образованием, явно слышала фальшь, но воспитание не позволяло ей даже поморщиться.

Алиса же страдала открыто. Она пыталась сохранить серьезное выражение лица, но ее взгляд тоскливо блуждал по лепнине на потолке, словно высчитывая нагрузку на несущие балки, лишь бы занять мозг чем-то прикладным.