— Это что, каждому, кто сдает этот тест, будет приставлен персональный надзиратель? У Империи настолько много свободных чиновников, что они могут позволить себе такую роскошь?

— Человек просто будет смотреть, чтобы ты не списывал, Виктор. Процедура такая. Обеспечение честности и прозрачности.

Я хмыкнул.

— Ясно. Честность и прозрачность. Любимые слова наших чиновников. Хорошо, к которому часу мне готовить свою голову к экзекуции?

— К полудню. Освободи график.

— Хорошо. Меня оповестят?

— Да, я пошлю секретаря за тобой. Или сам позвоню.

— Могу идти дальше работать?

— Иди. Но лучше все-таки подготовься. Хотя бы морально.

Я кивнул и вышел из помещения.

В коридоре было тихо. Я шел обратно к себе, размышляя о предстоящем. Олимпиада… Звучало как бред, но за этим бредом маячили вполне реальные деньги для службы. И если для этого нужно всего лишь решить пару тестов под присмотром какого-то столичного крючкотвора, то для меня это не составит труда. Все же, в прошлой жизни я был человеком медицины и в этих вопросах я буду чувствовать, как рыба в воде.

А вот что касается юридических вопросов… тут я очень надеюсь, что Виктор Андреевич меня не подведет и что он в свое время хорошо выучил коронерский устав.

Оставшуюся часть рабочего дня я провел в за моноблоком и старыми, потрепанными томами Коронерского Устава, которые нашел в шкафу, где они стояли, наверное, еще задолго до того, как пристав Докучаев появился на свет.

Чтение юридической литературы — это особый вид мазохизма. Канцелярский язык Империи был тяжеловесным и изобиловал такими оборотами, от которых нормальный человеческий мозг сворачивался в трубочку, умоляя о пощаде.

«В случае обнаружения признаков насильственной смерти, кои могут быть трактованы двояко, надлежит…» — и дальше три страницы текста о том, что нужно просто позвонить уряднику. Почему-то такие вот формы напоминали видеоряды на ютубе из моего мира, где человек десять часов к ряду резал воду из-под крана или, например, час в шутливой, но максимально серьезной манере объяснял, как создать папку на рабочем столе. И это не шутка, если задаться целью, то их можно спокойно найти в открытом доступе.

Продираясь через дебри параграфов, я освежал в памяти структуру службы, субординацию, права и обязанности. К моему удивлению, память Виктора Громова услужливо подкидывала нужные фрагменты. Видимо, когда-то, еще до того, как утопить свою карьеру в бутылке, он действительно учился, и учился неплохо.

Когда с бюрократией было покончено, я перешел к самому главному — медицине.

Интернет пестрил онлайн-тестами для студентов-медиков и практикующих врачей. Я открывал их один за другим. Сначала немного подтормаживал, но с каждым вопросом, с каждым знакомым термином темп моих ответов начинал ускоряться. Видимо, мозг подбирался к старым нейронным связям и выуживал знания, что пылились без надобности годами.

«Синдром Мэллори-Вейсса характеризуется…» — разрыв слизистой оболочки в области пищеводно-желудочного перехода. Ответ выскакивал в голове раньше, чем я успевал дочитать варианты.

«Триада Бека при тампонаде сердца…» — гипотония, набухание яремных вен, глухие тоны сердца. Элементарно.

Я прогонял себя по анатомии, физиологии, патологической анатомии. Знания, вбитые в меня в прошлой жизни годами зубрежки и практики, никуда не делись. Они просто спали, ожидая, когда их позовут. Алексей Воробьев, кем я был когда-то, был хорошим специалистом. И теперь этот специалист просыпался, расправлял плечи и довольно хмыкал, щелкая сложные диагностические задачки как орешки.

Конечно, были моменты, где я запинался. Фармакология, например, шагнула вперед, да и названия некоторых препаратов в этом мире отличались.