|
Что касается Асканио, он заявил, что терпеть не может бабьих россказней и не желает слушать никаких дурацких историй. - Итак, матемуазель Перрин, рассказывает нам история о монахе, - сказал Герман после минутного молчания, во время которого все поудобнее устраивались на своих местах. - Да, - ответила госпожа Перрина, - я расскажу ее вам, но предупреждаю: это ужасная история, и, может быть, лучше бы не вспоминать ее в такой поздний час. Но я знаю, все вы люди благочестивые, хотя кое-кто из вас и не верит в привидения, и притом господин Герман достаточно силен, чтобы обратить в бегство самого сатану, если бы ему вздумалось явиться сюда, а потому слушайте. - Извините, матемуазель Перрин, но я хошу сказать, што, если сатана приходит, на меня нешего надейся, я траться с лютьми, сколько фам угодно, но с шертом - нет. - Ну ладно, тогда я подерусь, - вмешался Жак Обри. - Не бойтесь ничего, госпожа Перрина, рассказывайте. - Матемуазель Перрин, а угольщик есть ф фаша история? - спросил немец. - Угольщик? Нет, господин Герман, угольщика нет. - Карашо, карашо, это не имейт знашения. - Но почему вы спрашивали об угольщике? - Потому што ф немецких историях фсекта есть угольщик. Но это софсем, софсем не имейт знашения. Фаш история фее рафно интересный; говорийт ее, матемуазель Перрин. - Ну так вот, - начала госпожа Перрина. - Когда-то на этом самом месте не было никакого Нельского замка, а стоял монастырь. Монахи были все как на подбор, сильные, рослые, вроде господина Германа. - Ну и монастырь! - не удержался Жак Обри. - Молчите, болтун! - дернула его Скоццоне. - Та, молшать, полтун! - поддержал ее Герман. - Ладно, ладно, молчу. Продолжайте, госпожа Перрина. - У монахов этой общины были шелковистые черные бороды и сверкающие темные глаза; но всех прекрасней был настоятель монастыря дон Энгерранд у него была особенно черная борода и глаза его горели особенно ярко. Кроме того, почтенные братья отличались необыкновенной набожностью и строгостью нравов, а голоса у них были такие сладкозвучные, что послушать, как они поют во время вечерни, стекались жители за много лье в окружности. Так, по крайней мере, мне рассказывали. - Ах, бедняжки монахи! - вздохнула госпожа Руперта. - Ах, как интересно! - воскликнул Жак Обри. - Ах, какой шутесный история! - сказал Герман. - И вот однажды, - продолжала госпожа Перрина, явно польщенная одобрением, - к настоятелю привели прекрасного юношу, который хотел поступить в монастырь послушником. Борода у него еще не выросла, но глаза были темные, как агат, а длинные шелковистые локоны - чернее воронова крыла. Его тут же приняли без всяких затруднений. Юноша сказал, что его зовут Антонио, и попросился в услужение к настоятелю, на что дон Энгерранд охотно согласился. Я уже говорила, что монахи этой общины прекрасно пели. У Антонио тоже был свежий, благозвучный голос, и когда в следующее воскресенье он запел в церкви, то привел в восторг всех прихожан. Но этот чарующий голос звучал как-то странно и будил в душе слушателей скорее греховные, нежели возвышенные помыслы. Сами-то монахи были, разумеется, слишком невинны, чтобы юный певец мог смутить их покой; заметили это только прихожане. Настоятель был так очарован голосом Антонио, что поручил ему петь под аккомпанемент органа все антифоны <Антифон - церковное песнопение, исполняемое поочередно двумя хорами или солистом и хором>. Поведение юного послушника было безупречно, а настоятелю он прислуживал прямо-таки с непостижимым усердием и пылом. |
