|
Дом уже начал просыпаться – пришлось осторожничать, идти медленно, пережидая каждый шорох. Моржом Красавчик пользоваться раньше времени не хотел. Он, если откровенно, совсем не горел желанием связываться с предметами – и так слишком многое ему довелось сегодня про них и про себя узнать. Надеялся Генри на то, что получится отбить у сторожей оружие и прорваться, как все нормальные люди, со стрельбой и резней, а не как чертовы колдуны. В общем, до дверцы, за которой предполагался вожделенный балкончик, Красавчик добрался не так быстро, как ему хотелось бы. Да и с замком пришлось повозиться – отращенный в Чикаго «замочный» ноготь пришлось еще до поездки спилить. Тут Красавчик кстати вспомнил о дедовом шиле и вопрос немедля решился в его пользу. Дверь поддалась и распахнулась. А вот балконная дверца, хоть и выглядела хлипкой, оказалась не в пример капризнее. Провозившись с ней целых три, а то и все четыре минуты, Генри плюнул, втянул кулак в рукав и размахнулся, чтобы со всех сил ударить по окну. Откудато издалека послышалась беспорядочная стрельба... Несколько одиночных выстрелов из ружья, потом мужской смех. «Ворон гоняют... или кошек», – догадался Красавчик. Все охранники мира одинаковы, при виде вороны или кошки в любом стороже просыпается инстинкт, и он не успокоится, пока не засадит в нарушителя порцию дроби... или соли, смотря чем заряжена его берданка. Генри снова хорошенько размахнулся... И тут в саду, уже гдето рядом, раздался мужской окрик. Еще окрик... Хлопок... Грохот... Тишина... Женское бормотание. Хлопок! Кулак замер в двух дюймах от стекла. Что за черт! Это уже было не сторожевое безобидное ружьишко. Не узнать выстрела из кольта Красавчик не мог. Это был он – родненький. Такой же, а то и тот самый, что отобрали у Генри днем турки. Послышались шаги. Шаги мужские, быстрые, похозяйски уверенные. Ктото спешил от ворот сюда – внутрь сада. Тут же внизу, под самым балконом забормотали громче и Красавчику почемуто стало страшно. Не сильно, не до пустоты под ложечкой, но он вдруг вспотел. Зашумел взбудораженный выстрелами дом, коегде захлопали ставни, застучали по половицам подошвы сапог, зашуршали по коврам домашние чувяки... «Что? Что такое?..» И над всем этим еще негромким, но тревожным гулом раздался вдруг женский крик. – Стыывиииин! Любимый! Стывин!!! Вставай! Очнись, Стывин! Вот смотри... Я здесь, я с тобой, пойду, куда ты скажешь... Стывин!!! Милый... Очнись! Смотри, я здесь! Я и чемодан взяла, и сложила туда все, и пирожки сложила... Стывин!!! Не умирай... Она произносила «Стивен» как «Стывин» и кричала неумело, очень тихо, как будто шепотом. Уже не раздумывая, Красавчик выбил стекло, вылетел на балкон, склонился над перилами – тело человека по имени Стивен (фамилия неизвестна) лежало поперек мощеной гранитом дорожки. Лежало в небольшой темной лужице и не двигалось. Здесь же была девчонка. Она билась в руках сторожей, мотала непокрытой головой и пыталась чтото прокричать. Но ктото накинул ей на голову и плечи шаль, прикрывая «стыдное» от мужских взглядов, и она замолчала. Так замолкает канарейка, стоит лишь набросить на ее клетку плед. Подбежали женщины – трое или четверо. Одна, похоже, сама генеральша. Подхватили несопротивляющуюся девушку под руки, поволокли в дом. Она загребала ботиками цветную гальку с дорожек, как капризный ребенок, которого насильно оттаскивают от ярмарочных каруселей. «Вот и все... не будет собаки у вас... ничего не будет», – подумал Красавчик и перевел взгляд на тело незадачливого жениха. По всему выходило, что глупый мальчишка принял стрельбу сторожей по воронам за обещанный Красавчиком шум и поторопился. Совесть Красавчика не мучила, он сделал для «голубков» все, что мог, и даже больше. Пришло время подумать и о себе. Перемахнув через перила, Генри вцепился в обжигающий ладони плющ и ловко стал спускаться. |
