|
Сперва Красавчику зеркало странным не показалось, а то, что мутное, так может, ему лет пятьсот. Но даже когда он подошел к зеркалу почти вплотную, отражения так и не появилось. Даже намека на отражение. Даже силуэта. А главное, Баркеру почудилось, что зеркало источает сияние. Действительно, других источников света в «колодце» не оказалось, как Баркер ни озирался. Выходило, что светится зеркальная поверхность. – Что за дрянь? – опустил Красавчик взгляд на копошащегося гдето между его коленок Креветку и едва не закричал – карлик погрузил в зеркало обе свои ручки по самые плечи. Выражение лица у него было задумчивое, словно он чтото пытался там... за зеркалом нащупать. – Это? Это дверка другое место, бей эфенди. Можно Москова. Давай! Хайди! – Дверка другое место... – передразнил Красавчик, уже в который раз за сегодняшнее утро решивший ничему не удивляться. – Я тебе что, клоун, чтобы в стенки башкой нырять?! – Алле хоп! Высоко подпрыгнув, Креветка вывернулся в воздухе акробатическим кувырком и ловко ударил Красавчика обеими пятками под ложечку. У Красавчика перехватило дыхание, он, чтобы удержать равновесие, непроизвольно шагнул назад, и еще на полшага... и тут его голову окутало серебристым туманом, тело охватила слабость и Красавчик испугался, что сейчас его стошнит прямо на ботинки. Но не успел он нагнуться, как серебристая взвесь рассеялась. Зато прямо перед Генри замаячили две створки, в которых он без труда узнал створки платяного шкафа. «Ну, не гроб – уже приятно», – Красавчик осторожно толкнул ладонью левую створку. Та с отчаянным скрипом отворилась, и Генри вышел из шкафа. Заброшенная, скудно обставленная комната, в которой, повидимому, давно никто не жил, встретила гостя страшным холодом. Похоже, здесь тысячу лет уже не топили. – Бей эфенди... Я тут! – Креветка выскочил на середину комнаты, как табакерочный веселый чертик. Тут же бросился к сундуку, стоящему у зашторенного окна. Пошарил там и достал какоето тряпье. – Другое место – Москова! Москова холодно. Плохо. А так будет хорошо. Ножка тепло, животик тепло – хорошо. – Опять бабьи обноски? Давайдавай. Мне не привыкать... Значит, все ж таки Москова? А что? Отлично! Берем! Приподняв штору, Красавчик выглянул наружу. Неизвестно, что он ожидал увидеть, но точно не роту красноармейцев, шагающую по заснеженному тротуару кудато вдаль, по направлению к далеким луковичным куполам и башням из красного кирпича. Шел снег. Глава седьмая. О долгожданных и неожиданных встречах Москва. 2 января 1920 года по новому стилю «Эх, яблочко, куды ты котисся, в члезвычайку попадес... не волотишься... Готоооовьсь! Цельсь! Пли! Улаааа». Едва ли лет шести отроду, в огромном, перетянутом на поясе веревочкой ватнике, в мохнатой папахе беспризорник орал во всю глотку обидные куплеты и швырялся снежками. Швырялся сверху – больно и очень метко. Ловко оседлав обледеневший конек крыши бывшей богадельни, что на Сивцевом Вражеке, постреленок сгребал вокруг себя ладошками снег, стряпал белые тугие колобки и пулял по только что заступившему в утренний дозор красноармейскому патрулю, состоящему из двух вохровцев. «Готовьсь! Цельсь! Пли! Улаааа!» Серолицый человек в буденовке вел себя покомандирски и нервничал изза того, что ему приходится подстраиваться под неровный шаг второго патрульного. Второй же ощутимо косолапил и время от времени останавливался, чтобы передохнуть. Эти вынужденные остановки позволяли засевшему на крыше «алтиллеристу» запускать особо точные и болезненные снаряды. «Готовьсь! Цельсь! Пли! Улааа»! Какимто невероятным образом мальчонка умудрялся еще пыхать цигаркой, зажатой между зубами. Дым красивым штопором ввинчивался в небо. Ээх! Вот кабы оказался ктонибудь сейчас по ту сторону облаков. Вот кабы дернул за этот самый штопор. |
