|
– Абсолютно безнадежен? Борщщщ... Ну? – повторил Артур с деланной шутливостью. – По крайней мере, читаю я уже неплохо... Даша, вы не знаете который час. Свои часы я оставил в Севастополе. А из объявления следует, что нас ждут на явочной квартире в полдень. Хотелось бы не пропустить этот самый полдень, но и преждевременно являться не нужно. Даша презрительно дернула укутанными в пуховый платок плечиками. Вспомнила, что свои часики – настоящие «Мозер» в золоченом корпусе, привезенные тетей Лидой из Берлина – она давнымдавно отдала Нянюре, чтобы та обменяла их на горох. Вспомнила, как Нянюра долго ходила вокруг да около, тушевалась и громко кашляла, вспомнила, как старая нянька так и не сумела сказать своей любимице сама, что придется той расстаться с часиками, и как делегировала эту тяжкую обязанность тете Лиде... Как тетя Лида долго извинялась, а дядя Миша краснел, отворачивался в сторону и делал вид, что не понимает происходящего. Даша вдруг так отчетливо увидела их родные лица, услышала любимые голоса, что к горлу подкатила противная горечь. Сообразив, что в темноте подвала Артуру вряд ли удастся чтонибудь толком рассмотреть, Даша решила чутьчуть всплакнуть. «Не видно... Все равно ему не видно... Поэтому можно... Немножечко совсем можно. Присесть, обнять коленки, плакать. Главное, не всхлипывать и дышать так, будто ничего не происходит», – слезы текли и текли по щекам – горячие, соленые. Первые настоящие слезы за этот тяжелый зимний день. Было в этих слезах все – было горе, и печаль, и обида, и безысходность – совсем взрослая, лишенная даже крошечной надежды. Даша плакала по маме, которую совсем не знала, по папе, по дяде с тетей, по кузенам. По глупой Нянюре, по платьям и шляпкам, по тифлисским грузчикам и невкусному шилапилаву, по даче в Судаке, по полке с журналами мод, по ненавидимым гаммам и дурацкому Бетховену, по злому учителю Закона Божьего, по «углу совести» и по высокому зеркалу в прихожей. По себе прежней, которой не будет уже никогда. По детству. – Поплачьте, Даша. Это не страшно. И давно уже пора. Жалость, прозвучавшая в голосе Артура, показалась девушке липкой, словно помои. Даша задохнулась и едва не вцепилась ногтями в его лицо – знать бы еще точно, где его лицо – тьма вокруг, хоть глаз выколи. Все подвальные оконца забиты наглухо, не видать ни зги. И как это ему, интересно, удалось разобрать, что она жмется тут на корточках вся в слезах и соплях? – Это все ваша кошка, простите... Как вы, говорили, ее зовут? Манон? – пробормотал Артур, словно прочитав Дашины мысли. – Кошки, Даша, отлично видят в темноте. Я не преднамеренно за вами следил. Просто стоит мне расслабиться и утратить бдительность, как ваша кошка пробирается в мою голову... А ведь Леопарди предупреждал... Неуправляемые, хитрые твари! Но вы не обращайте на меня внимания. Плачьте! Я ведь сейчас несу чушь, чтобы хоть както загладить неудобство оттого, что случайно заметил ваши слезы. Извините меня, Даша. И плачьте. Просто плачьте. А я пока что вернусь в кошку, слезу со столба, пробегусь до угла и выясню обстановку. Плачьте вволю, Даша! Вам просто необходимо выплакать горе. Даша вскочила, краем платка утерла лицо и шагнула на голос англичанина, чтобы наконецто треснуть ему со всех сил по носу кулаком, но именно в этот момент случилось непредвиденное. Манон слезла на землю, встряхнулась, огляделась и... заметила копошащуюся возле штакетника собаку. Не собаку даже – щенка. Но и этого оказалось достаточно. Кошка выгнулась спиной, раздулась в мохнатый шар, обнажила острые мелкие зубы. – ...Плачь... пппппхщщщщщр! Маааууууаа! В эту же самую секунду находящийся в подвале полуразрушенного особняка в самом центре Москвы майор норфолкского полка армии его величества Артур Уинсли совершенно неприличным образом замяукал. Прозвучало это настолько гротескно и случилось настолько неожиданно, что Даша напрочь забыла о намерении поколотить «этого шпиона» и о принятом решении «никогда с ним не разговаривать». |
