|
Ээх! Вот кабы оказался ктонибудь сейчас по ту сторону облаков. Вот кабы дернул за этот самый штопор. Вот кабы вылетела невидимая пробка и, вспенившись от рывка, выплеснулась бы в космос, в самую его середку студеная московская синь... Вот было бы здорово! Да только нет там никого – по ту сторону облаков. – Прикончу засранца! – беззлобно погрозил кулаком буденовец, получив чувствительный удар снежком в затылок. Шевельнул для острастки плечом, будто собрался тут же скинуть со спины трехлинейку. – Позалей, дядя. Не стлеляй силоту – я тебе лутце песенку спою. Опаопа. АмеликаЕвлопа. Тли плитопа, тли плихлопа. У цекиста в тсыпках зепа! – Геть! А ну улепетывай отседова, сопля! Пасть с мылом мамка дома пусть тебе помоет! – Дядь, а дядь, у тебя тетято есть или тебе и лосадь – тетя? – мальчишка выплюнул самокрутку, норовя попасть в когонибудь из патрульных, и соскользнул с конька прямо во двор. Громыхнуло жестяным листом, скрипнуло несмазанными петлями калитки и гдето уже на параллельной Гагаринской засвистело, заулюлюкало, завопило во всю мощь «у кооски четыле ноги»... – Была б та мамка. Бедолага... Кому он нужныйто? Сгниет от тифа или чахотки или в яме асфальтовой насмерть замерзнет, а коли сам не помрет – пером подцепят гденибудь или в башку пульнут ненароком. Эээх... Табачку бы, – остановился косолапый, чтобы дать отдых больной ноге. Машинально пошарил в кармане бушлата, наткнулся на прореху, сунул ладонь за подкладку, наскреб скудную щепотку сухарных крошек и липкой махры – ни покурить тебе, ни пожевать. В сердцах швырнул крохи на снег. И тушуясь, выхватил из сугроба еще тлеющий окурок. – Как кому? Советской власти нужный! Товарищ Дзержинский лично вопросом этим занимается. Годдругой и ни одного сироты не останется. Жить будут в царских хоромах и золочеными половниками щи хлебать. Налопаются, отогреются, а там, глядишь, грамоте всякой обучатся. Счастливыми людьми вырастут! Большими! Не то, что мы с тобой, – командир сделал вид, что не заметил окурка. А, может, и вправду не заметил – думал ведь совсем о другом. – Дай то бог, дай то бог... – косолапый лихорадочно затягивался, обжигая губы. – А бог тут к чему? Кто такой этот твой богто? Вот нет... Ты скажи мне, Шульга, зачем бога приплел, а? Ты же Красной Армии боец, пролетарий... Буденовец отчегото страшно обиделся и до самого поворота на Староконюшенный не умолкал, поясняя «несознательному» своему товарищу, как он не прав, привлекая к обсуждению будущего какогото буржуйского бога. Отголоски его густого баса еще довольно долго раздавались над Сивцевым Вражеком, пугая стайку отчаянных городских снегирей. Хотя, возможно, эхо было ни при чем. И снегири никак не решались опуститься на землю к вожделенным сухарным крошкам изза того, что белая в рыжих пятнах кошка давно уже наблюдала за происходящим, болтаясь на фонарном столбе, точно над типографским серым листком Реввоекнома и нацарапанным на тетрадном обрывке объявлением: «Готовлю поанглийски во все классы трудовой школы. Продаю почти новые стулья работы Гамбса. Двенадцать штук. Бывший доходный дом Шаблыкиной. Обратиться в квартиру номер 13, спросить Сусанну Борщ». Стоило голосам вохровцев затихнуть, как кошка сползла по столбу чуть ниже, замерла, уставившись желтым немигающим взглядом в размытые каракули, а потом тщательно сцарапала листок со столба. Со стороны могло показаться, что сначала кошка прочла объявление, а затем подумала и решила его уничтожить. Но ведь быть такого не может! Не может такого быть! *** – ...Борщ! Борррщ! Борщщ. Борщ ведь то же самое, что щи? Национальное русское блюдо, похожее на уже один раз съеденный кочан капусты? Боррщ? Я правильно произношу? Звук «щ» Артуру никак не давался. «...Борщщщ...» – повторил он несколько раз, но Даша продолжала молчать, тем самым давая Артуру понять, что он напрочь лишен языкового чутья, музыкального слуха, чувства юмора и вообще ему бы лучше помолчать. |
