Но…очень эротично. Перед носом профессора оказалась обтянутая шелком круглая попка. Объемная, пышная, подрагивающая! Каждое движение Верочки заставляли легкую ткань платья трепетать, обнажая в волнах стройные ляжки. Открытые, между прочим, более чем высоко. Подол заканчивался сразу за трусами. Даже чуть-чуть перед. Коковцев видел полоску черного ситца и красный след, оставленный на коже резинкой.

Совершенно непроизвольно профессор протянул к Верочкиному заду руку.

Зачем? Желая одернуть задравшуюся юбку или поддавшись чувственному порыву? Кто знает. Менее всех сам Андрей Андреевич. Поймав себя на нескромном жесте, он проделал рукой несколько неловких пассов и прижал ладонь к крашеной поверхности лавки. Куда мгновением позже опустилась жаркая масса девичьих телесов.

Проще говоря, Верочка плюхнулась задницей на сухонькую ладошку Коковцева. Шелковая юбочка взметнулась, опала, накрыла манжет профессорского пиджака. Пальцы Андрея Андреевича почувствовали влажную ткань белья и изгибы тайных мест. Мысли старого хирурга приняли соответствующее направление и привели к неизбежному — эрекции.

Верочка долго, целую минуту, не чувствовала ничего. И только когда Андрей Андреевич нечаянно пошевелил пальцами, до нее дошло: под ее юбкой лежит рука профессора Коковцева. Страшная истина обожгла мозг. Большего ужаса в жизни Верочка не испытывала.

Коковцев находился не в лучшем положении. Окажись рядом более опытная дама, он бы свел инцидент к шутке. Но, видя смущение девушки — она замерла, окаменела, покраснела, как мак — он растерялся. И тоже стал краснеть. В брюках, в тесноте ширинки, совершал героические поползновения, почти отслуживший свое верный друг.

Секунды, в жуткой тишине, разменивали неловкость. Если бы Вера поднялась, если бы Коковцев вытянул ладонь, все можно было бы исправить.

— Ах, извините…

— Что вы, что вы…

— Нехорошо получилось…

Однако Вера не шевелилась, сидела как истукан, таращила обезумевшие глаза. Андрей Андреевич, сжимая худые коленки, гасил возбуждение в чреслах и молил бога, чтобы барышня не заорала. Скандала он боялся больше всего.

Наконец Верочка очнулась. Вскочила, сорвалась с места и умчалась вон. Сумка, зачетка и прочая мелочь остались на попечении профессора. Он вздохнул с облегчением, пронесло! Размял затекшие пальцы, собрал Верино барахлишко, запихнул в шелковый зев ридикюля.

„Я еще ничего! — сказал Андрей Андреевич сам себе улыбаясь. — Не пора в тираж! Не укатали сивку-бурку крутые горки! Мужик!“.

Истекшие полгода заставляли усомниться в справедливости последнего утверждения. К огромному сожалению, отношения с женщинами приобретали все больше платонический характер.

К игривым мыслям Андрея Андреевича кое-где липла тревога. Как бы девчонка не разболтала о случившемся. Коковцев спустился по лестнице, попрощался с привратником у входа. Не должна, решил твердо. Зачем себя позорить? Глупо!

На трамвайной остановке толпился народ. Андрей Андреевич, в угоду неожиданной блажи — прогуляться, неспешно пошел по проспекту. Июль набирал силу. Вечер ласковый, теплый, опускался на город.

Через пять минут профессор уже жалел, что не воспользовался общественным транспортом. Черт дернул устраивать променады на ночь глядя, черт и свел, столкнул со студенткой Верой Рощиной. Барышня, в совершенной прострации, сидела на лавочке и тупо озиралась вокруг, не соображая, что к чему.

Можно было с гордой небрежностью проигнорировать девицу; можно было со скучающей физиономией прошмыгнуть мимо.