— Что же заставило его звонить в столь поздний час? Почему он не смотрит телевизор?...

 — Смотрю, Павел Николаевич! Очень внимательно смотрю!

 — И какие выводы?

 — У Шаланды маловат носовой платок. Надо ему сделать замечание. Мне неудобно, а вы можете, Павел Николаевич.

 — Хорошо, я поговорю с ним.

 — Похоже, мы часто будем видеть Жору на экране... Ему понадобится ваш совет.

 — Ты тоже хочешь выступить? — Пафнутьев чутко уловил в голосе Худолея обиду — все-таки Шаланда присвоил себе его, Худолеев успех, его счастливую находку.

 — Упаси Боже! Мне тогда месяц придется ставить бутылки всем, кто меня узнает на экране.

 — Чего же ты хочешь?

 — Хочу вам задать вопрос, Павел Николаевич, если вы, конечно, позволите мне в столь поздний час побеспокоить вас своими неуместными, может быть, даже глупыми пожеланиями...

 — Заткнись, — сказал Пафнутьев. — Или говори.

 — Понял. У вас в баре, в домашнем укромном уголке, есть что-нибудь приличное?

 — Найдется. — Голос Пафнутьева дрогнул, он понял, что не станет, не решится, не осмелится Худолей звонить вечером и интересоваться содержимым его бара, если не будет у того оснований. — Найдется, — повторил нетерпеливо Пафнутьев.

 — Тогда захватите с собой, пожалуйста, завтра на работу. — В голосе Худолея явно прозвучали повелительные нотки с некоторой даже развязностью, что с ним бывало чрезвычайно редко.

 — Все захватить? — спросил Пафнутьев.

 — Да. Все. Хотя сколько бы вы, Павел Николаевич, ни захватили с собой, все равно останетесь в долгу, все равно этого будет мало.

 — Круто!

 — Да, Павел Николаевич, да! — подтвердил Худолей.

 — Шаланда пообещал тебе ящик поставить.

 — Обманет. Забудет. Слиняет.

 — Не посмеет, — с сомнением проговорил Пафнутьев.

 — Душа простая, бесхитростная, ему и в голову не придет, что кто-то может иметь корыстные устремления... Вот руку пожмет крепко, знаете, со встряхом... По плечу может похлопать. Даже о здоровье спросит, хотя сами знаете, что спрашивать меня о здоровье просто неприлично.

 — Поставит, — твердо сказал Пафнутьев.

 — А я что? Я ничего. Поставит — спасибо, не поставит — оботремся. Шаланда — Бог с ним... Я о вас, Павел Николаевич... Буду ждать завтра утром у кабинета с большим нетерпением. С вашего позволения, разумеется.

 Пафнутьев помолчал, поворочался в кресле, убрал звук телевизора, беспомощно посмотрел на Вику, дескать, ничего не могу поделать, дескать, сама видишь. Худолей его не торопил, понимая, что начальству нужно время, чтобы что-то понять, сообразить, какое-то слово произнести в трубку.

 — Ладно, — сказал Пафнутьев. — Давай, что там у тебя.

 — Вы, простите, сидите или стоите в данный момент?

 — Сижу. В кресле. Очень устойчиво сижу.

 — Это хорошо, а то можете упасть.

 — Нет-нет, я сижу.

 — Возьмите ручку, бумажку... Кое-что продиктую...

 — Взял.

 — Пишите... Осадчий Михаил Петрович. Записали?

 — Да, записал подробно и полностью.

 — Вот и все, что я хотел вам сказать, Павел Николаевич.