|
И ему, вроде, тогда совсем нечего было бы опасаться – ни газов, ни полиции… вообще ничего. Он мог себе позволить что угодно… Он становился неуязвим для людей, любой стихии, любой силы – олицетворенная неприкосновенность, Богоцарь волн и необычайного могущества. Это он будет направлять стрелку компасов, как только будет «возведен в сан», «сподобится» волн… Все-таки сильное он производил на меня впечатление, и я по мере возможности помогал ему… что правда, то правда. Я выстреливал свои стуки такими очередями, что трескались обломки зубных щеток… Со страстью, от всего сердца… Старался на совесть. Вот только голосовое сопровождение спло-ховало – у меня выходил не скользящий волчок з-з-з! а скребущий, тут он был прав. Четырнадцать раз начинал сызнова – он ведь впридачу ко всему еще и упрямый был. Вроде как пустячок, а все шло насмарку. Все упиралось в оттенки. Никогда ему не удастся взмыть, проломить потолок, все преодолеть, вознестись в зенит с моим царапаньем… ни за что ему не перенестись в метафизическое измерение… Надо, чтобы не скребло! Упрямец! Уперся, как осел! Таратоист хренов!.. Я завожу разговор на его любимую тему – многоцветную брахму, нашу эмблему Тара-Тое… – Все испробуем, дед! Чудотворную розу! Но только теперь хорошенько будем ее искать… хоть на краю света, черт побери! Если по-надобится, хоть в небесных глубинах! Решено, ни перед чем не остановимся. Только прежде он должен победить, выдержать испытание шельмоватого Богоцаря! Так за дело, черт побери! Не время киснуть! – Давай, летай, дед! Ему приходилось начинать с самого начала. – Шевели казенной частью! Пятнадцатый толчок! Я тоже переживал, а куда денешься? И не надо ему было начинать! Без вздохов, без срывов!.. И правда, он точно бесноватый!.. Чуть что, чуть палочкой стукнул – он уже завелся… Теперь я командовал! – Теперь костылем, дед! Нет, я его точно загоняю… до смерти. Глядеть страшно, как с него льет – ручьями, ливмя. Прямо как под проливным дождем! Уже и стоять не может, задрав ногу… Зашатался, повалился. Ага, допрыгался, старый хрен! Хватит, поиздевался надо мной! Он лежит на боку… судорожно хватает воздух ртом… ревет, как бык. – Подыхай, дед! – мило так говорю ему. Свесив язык, он лакает, слизывает что-то на ковре… – Ну, что, доигрались, дед? А теперь – спать! Покамест ему незачем было очухиваться, а с него могло статься, и я бы ему всю морду рас-квасил… * * * После всех треволнений, свирепых коррид, «Фероциуса» и прочего, особенно пляски бе-сов… я был настолько взвинчен, настолько возбужден… что уже и сам не понимал, какие чувства испытываю. Всего боялся, боялся потерять все. Обожаю вас, люблю вас, моя маленькая святыня!.. Я обеспамятел от любви, лишился рассудка от страсти. Желания… чересчур кипучие для моих ран, моей попорченной головы. «Обожаю вас, люблю вас!» – повторял, твердил я. Так накатывало на меня – спасу нет… Ничего не жаль ради счастья… Как мне хотелось целовать ее! Еще крепче! Покусывать ее! Сделать ей больно, черт! Я все сделал бы, на все пошел… лишь бы она хоть немного обожала меня. «Ах, Фердинанд! Это вы! Один! Только вы!» Я изнасилую ее, провалиться мне! Как пить дать! Раз – и готово, охнуть не успеет! Я давно уже поджидал ее… она должна была сойти по этой лестнице. Не хватит же моего терпения… на целые часы! Мы собирались в город, побегать, порыскать вдвоем за покупками. Новое оборудование – моя забота. Ведь сколько добра переломали! Только не мог я больше заниматься этим в одиночку. Нет уж, дудки! С этим… кончено раз и навсегда! Отныне Вирджиния должна была сопровождать меня всегда и всюду – признак и знак недоверия доброго дядюшки. |
