| Сгребает все самое ценное – ничего не скажешь, хорош!.. Теперь взялся за души. Души тоже ставят на кон – самое ценное, чем располагают туитники… По всему полу разбросаны души… перекатываются… Немного похожи на сердца, только бледные-бледные, полупрозрачные… Сразу видно, что очень хрупкие… Вот когда я увидел во всем блеске эту гадину Сороконожку!.. Будь я проклят, если он не заслужил сполна метро! Вон как хлопочет… Нет теперь во мне и тени раскаяния… было, да все вышло! Испарилось!.. Я исцелен, и без малейших колебаний вновь спихнул бы его под поезд!.. Туда ему и дорога!.. Хихикаю его же смешком. Снова ползу… О-хо-хо… Вновь попадаю в скопище барахтающихся тел. Орда объятых похотью… Сейчас сам заору, завою. Ползу. Неожиданно раздается барабанная дробь, рокочет, рокочет… Бой барабана… бой… бой… Все ближе… Наверху, на лестнице… Тур-р-р… тур-р-р!.. Свистопляска вдруг замерла, точно оборвали… музыка смолкла… гуляки застыли, словно оторопев, в полной неподвижности. По лестнице неспешно сходит барабанщик, ступенька за ступенькой. Тур-р-р!.. Тур-р-р!.. Вошел с улицы. Теперь его видно. Высокий, тощий. Показался во весь рост. Тур-р-р!.. Тур-р-р!.. С важностью исполняет свою обязанность, выбивает дробь на каждой ступеньке, бьет сбор… Головы не поворачивает… Подходит все ближе, шагает совсем рядом… Гляжу на его фуражку – серебряными буквами по клеенке надпись – «Cimetry». Кладбищенский страж в форменной одежде сходит все ниже… На нем длинный сюртук, желтая портупея. Казенный чин, и не из последних. Бородат, густая бородища… Спустился с лестницы, мерными шагами прошествовал мимо, направляясь к пианино… Скорчившийся под ним Сороконожка сжался еще больше, свернул свой костяк й клубок, съеживается, съеживается, совсем скрючился. Так перетрусил, что смотреть противно. Так дрожит, что внутри у него мелко стучит, будто трясут коробку с деревяшками. Ему теперь не до акробатических выкрутасов в воздухе!.. Забился под табурет, паркет разрывает, отдирает плашки… Скребет, роет… В точности пес… Пронзительно скулит… а подле стоит сторож с барабаном. Подошел еще ближе, коснулся концом палочки… Сороконожка вздрогнул, страшно заскрежетал… И все, конец… Выскочил из-под пианино, радостно запрыгал вокруг хозяина, начал бросаться на его тяжелые башмаки. Вылизывает ему подошвы… Радость необыкновенная… Сторож степенно восходит по лестнице – так же степенно, как сходил. За все время ни единой черты не дрогнуло на его лице, ни единого слова не слетело с уст. Только бьет в барабан, восходя со ступени на ступень… Трум… трум!.. Сороконожка следует за ним на звук барабанного боя… Трум… трум!.. Ни на шаг не отстает… По пятам за ним, точно зачарованный… на четвереньках… обнюхивая его обувь!.. На каждой ступени он взвизгивает, скулит, точно от боли… Никто не смеет приблизиться к ним… Весь светский люд стоит в остолбенении, оторопело наблюдает сцену. Сороконожка с кладбищенским сторожем неспешно взошли по лестнице – тр-р-р!.. тр-р-р!.. тр-р-р!.. – и канули в ночь через дверь, которая сама собой отворилась перед ними… Буйство оставило вдруг господ из светского общества. Стоят весьма понуро, совсем сникли, просто растерялись! Вот такая штука… Здорово, что бородач спровадил отсюда эту костяную препакостную тварь, эту зловонную гадину!.. Клянусь, снова скинул бы его под поезд, если бы поймал на какой-нибудь очередной пакости!.. Нечего сказать, неплохо устроился!.. Сколько же крови испортил мне этот мерзавец! Огоньками своими, всей этой мурой, своими туманными свечениями… Ох, уж этот головоломный ведьмак!.. Надеюсь, что на сей раз сторож упрячет его раз и навсегда, в Дыру Вечности! По-настоящему… Смеха ради, отправит кормить червей… Протухший затейник!. |
