|
. Может быть, я – неведомо откуда взявшийся, жалкий, дурацкий, совершенно неуместный меланхолик?.. Печальный, обременительный сеятель скуки?.. Брюзгливый хромоног?.. Путающийся в ногах хлюпик? Нелепый субъект?.. Как же зануден я был! Может быть, я плыл против течения? Незаметно, уголком глаза, я следил за полковником. Вот его начинало вдруг корчить, принимался нещадно драть себе руки ногтями снизу – хрясь! хрясь! – а рожа перекошена. От неистовых сотрясений вся сервировка, все разложенное на столе подскакивало… Монокль, ложки, штопор – все летело в соусники… Ну, в точности приступ почесухи у мартышки… И вдруг становился вновь приятным господином, в мгновение ока! Зуд прекращался вдруг… и он начинал расточать улыбки. Все длилось буквально несколько секунд! И каждый раз я заливался краской: что подумает малышка? Глядел на нее… красный, как рак… Положение совершенно невыносимое после происшедших событий. Наконец, не выдержав, я вставал из-за стола, выходил в коридор и принимался расхаживать направо-налево, взад-вперед, чтобы оправиться от смущения. Именно из коридора, разгуливая по нему в очередной раз, я и подсмотрел нечаянно тайный сговор Состена с полковником: они переглядывались с плутовским видом. В зеркало увидел. Эти негодяи, считавшие себя великими хитрецами, готовили мне работенку. Меня точно в сердце толкнуло. Сомнений быть не могло: заговор против меня! Да только я не так прост, как кажусь. В самых крайних, казалось бы, безвыходных обстоятельствах я доверяюсь своему звериному чутью… становлюсь невероятно упрямым… невообразимо жестоким… до предела взвинченным. Натолкнувшись на препятствие, вцепляюсь с ходу мертвой хваткой, и худо тому, кому вздумается посмеяться надо мной! Вы у меня, гаеры, поплачете кровавыми слезами! Так и будет, даже если их заявится дюжина дюжин… в сто тысяч раз более пройдошливых! Заставлю их жрать собственное говно, на коленях будут ползать, слезно молить! Вот она, истинная суть! Вопль души! Вера нерушимая! А вы уж семь раз отмерьте, прежде чем отрезать. Прекрасно! Превосходно! Мое решение принято. Я напрягаю волю, начинаю лицемерить. Цыплят по осени считают! Меня посылают с поручениями, которые я исполняю неукоснительно – тютелька в тютельку… одна нога здесь, другая там… верчусь меж автобусов, мчусь, лечу во весь опор, насилую мою покалеченную ногу, не теряю зря ни секунды. Сам себя не узнаю… это уже не я, а совсем другой молодой человек: расторопный, точный, опрятный – комар носа не подточит. Вирджиния более не сопровождает меня. Кончились шальные выходки!.. Вижу ее лишь во время трапез, сидящей на противоположном конце стола. Два-три учтивых слова – и точка, как ни в чем не бывало. Благонравие в повседневной жизни – вещь тошнотворная. Полковник исподтишка следит за мной… оба мы начеку. Кошки-мышки. Состену весьма неуютно оттого, что я не желаю раскрыть рта. Вечерами, когда мы укладываемся в постель, он что-то рассказывает… а я молчу, набравши в рот воды. Он злится и продолжает трепаться в пространство. Если во время беготни по лавкам мне случается оказаться поблизости от Ротерхайта, я заглядываю к Пепе. Она все та же: пьяная, или почти… и неизменно влюбленная. – Где же Состен? Не дает это ей покоя. – Он превратил мою жизнь в крестный путь… и должен мне рай! Он – чудовище, молодой человек! Чудовище! Каждую неделю я приношу ей пять шиллингов на содержание, но адреса в Уайлсдене не даю – это стало бы концом всего. Ни Нельсон, ни юный молочник более мне не встречались. Так время и уходит, неделя за неделей… Не стану разумеется, утверждать, будто недели эти исполнены приятности. Недоверие и тревога. И все же, что ни говори, кров над головой, приличный харч. Да и дурака не валяем – оба, в сущности, при деле: Состен хлопотал по механической части, я же благоразумно исполнял возлагавшиеся на меня поручения. |
