* * *

Я неплохо представлял, что происходит, в заслякощенном и захарканном Лондоне. И радовался, что в моем кабинете пахло не этими ихними туманами, а морозной свежестью с Невы, крепким деревом полированных шкафов, дорогим табаком и сухими чернилами. Радовался, стоя у высокого окна, наблюдая, как первые снежинки кружат над застывшей рекой.

Откровенно говоря, я чувствовал почти хищное удовлетворение. На столе лежали последние шифровки из Лондона, Парижа, Нью-Йорка. Информационная «золотая лихорадка» бушевала вовсю. Операция под кодовым названием «Золото Маккензи» работала как часы, отвлекая врагов от успехов России, опустошая их карманы и сея хаос.

Одна депеша выделялась. Короткая, закодированная, из самого сердца лондонского смога. От него. От «Тени». «Чедли в ярости. Уолпол пал. Монктон точит кинжалы. „Персеверанс“ готов к выходу. Цель — Маккензи. Ищут доказательства лжи. Финч сеет смуту на Аляске. Готовят развенчание. Зима, говорят, будет британской. Жив. Скоро увидимся»

Я позволил себе короткую, беззвучную ухмылку. «Жив». Как я и планировал. Предположение Комитета о ликвидации агента «Shadow» тоже было частью плана — гениальной мистификацией, позволившей моему человеку уйти в еще более глубокое подполье и усилить доверие к его следующему «провалу».

Англичане, такие уверенные в своей проницательности, купились на подставную смерть агента, чье тело так и не нашли. Они думают, что переиграли меня, устранив источник утечки. Они не знают, что источник этот не иссякаем.

Дверь кабинета бесшумно открылась. И в него вошел человек, который не походил ни на призрачную «Тень» из лондонских донесений, ни на Джеймса Бонда — гладкого и опасного оперативника британской Интеллидженс сервис, каким его знали в коридорах Форин-офис.

Это был он, Денис Иванович Шахов, по внешнему виду и официальной должности, чиновник средней руки из Департамента внутренних сношений МИДа. Человеку с таким лицом, некрасивым, но и не отталкивающим, с глазами усталого клерка, ничего не стоило затеряться в толпе. Мой старый друг.

— Ваше сиятельство, документы по торговому соглашению с Пруссией, — произнес Шахов обыденным, слегка монотонным голосом. Ни тени акцента или диалекта, ни намека на происхождение — таков профессионализм невидимки.

— Брось дурачиться, Денис Иванович, — сказал я, обнимая его и жестом приглашая сесть в кресло.

Когда он утвердился на плюшевой обивке, маска спала. Плечи Шахова расправились, взгляд из усталого стал острым, как скальпель, впиваясь в меня. В комнате будто стало теснее.

— Они клюнули на мою «смерть», Алексей Петрович, — сказал мой лучший агент, его голос теперь был низким, насыщенным, с легкой хрипотцой. — Чедли проглотил наживку целиком. Уолпола вышвырнули, как щенка. Теперь вся их надежда — на Монктона и его аналитиков. Они рвутся разоблачить миф.

— Экспедиция «Персеверанс», — констатировал Шабарин, подходя к карте Северной Америки, висевшей на стене. — Капитан Клэйборн. Бывалый, жестокий. Они хотят привезти вещественные доказательства нашей «лжи». Камни, пробы воды, отчеты о бесплодности земель. И громко, на весь мир, объявить Россию обманщицей.

— Именно, — кивнул Шахов. — Его пальцы невольно сжались. Он знал Клэйборна. По слухам. По темным делам в Канаде. Это был не моряк, а мясник в форме капитана. — Они хотят превратить нашу победу в посмешище. Уронить престиж. Вернуть себе моральное превосходство.

Я кивнул.

— Поэтому мы дадим им то, что они ищут, Денис Иванович. И даже больше. Мы дадим им их собственную гибель, завернутую в триумф.

Шахов наклонил голову, слушая. Я изложил план. Он был дерзок, рискован, почти безумен.