Креслин останавливается у задней стены, перед шестью стойлами. В одном, самом ближнем к двери, ведущей, как полагает юноша, в лавку или контору торговца, стоит вороная кобыла. Остальные пять не заняты.

Два высоких окна в задней стене и масляная лампа, висящая неподалеку от первого стойла, дают не так уж много света. Однако Креслин замечает, что помещение чисто выметено, да и отсутствие дурных запахов указывает на образцовый порядок в помещении. Шумный, крикливый и нескладный с виду Деррилд становится весьма серьезным и аккуратным, едва доходит до дела.

Креслину приходит на ум что, может быть, именно по этой причине ему удалось перевалить через горы Кандара без особых затруднений.

– Пошли!

Спешившись, Креслин заводит вороного мерина в третье стойло – оно кажется ему подходящим, – расстегивает подпруги, снимает и вешает седло, вытряхивает и складывает попону.

Вороной всхрапывает.

– Знаю, знаю... Дорога была долгая, ты устал. Но ничего, теперь отдохнешь.

– Зато тебе отдыхать рано, – замечает Хайлин.

– Знаю. Мы ведь должны развьючить мулов, верно?

– То то и оно.

Поснимать с животных вьюки – дело недолгое, но потом приходится еще и таскать товары вверх по лестнице да раскладывать по ларям.

– Не туда! – распоряжается торговец. – Пурпурную глазурь неси в ту кладовку, следующую. А упаковки церапового масла носите по одной: разобьете, так хоть не две сразу. Масло складываем на втором этаже, пятая дверь от лестницы, что помечена зеленым листом.

– Там на двери надпись «церан»? – уточняет Креслин.

– Ну! – удивляется купец. – А ты откуда знаешь?

– Я умею читать, – отвечает бывший консорт. – Откуда же еще?

– Хм... надо же! Ты вроде не говорил...

– Так ты и не спрашивал.

С этого момента разгрузка идет живее: Деррилд вручает Креслину тюки, имеющие бирки с надписями, и юноша разносит их по соответствующим клетям, стараясь при этом не оступиться: он подозревает, что надписями снабжены упаковки самых дорогих товаров. Или бьющихся. Или, чего доброго, и дорогих и бьющихся.

Когда он затаскивает наверх последний кувшин с чем то, называющемся, судя по бирке, «портент», по лбу его струится пот.

– Эй! – окликает Хайлин. – Ты заканчиваешь?

– Можно сказать, уже закончил.

Когда юноша спускается на первый этаж по деревянной лестнице без перил, Деррилд, стоящий у двери, ведущей в жилые помещения, жестом подзывает к себе обоих наемников:

– Вам причитается обед и постель, а поутру еще и завтрак. И расчет – с этим уладим после обеда.

– Как насчет лошади? – интересуется Креслин.

– Ну, малый! – с деланным изумлением восклицает купец. – Хоть ты и ловок махать клинком, но лошадь стоит подороже тебя.

Он отворачивается к Хайлину.

– Возможно, твоя лошадь стоит дороже меня, – спокойно говорит Креслин. – Но этот вороной всяко дороже твоего мышастого заморыша.

Деррилд кривится, но лицо его тут же разглаживается:

– Да, тут ты прав. Он дороже на пару серебряников, и один, так и быть, я тебе выплачу.

Теперь кривится Креслин.

– Ладно, ладно, – машет рукой купец, – так и быть, два серебряника. Больше дать не могу: больше четырех я не получу ни у одного барышника.

Чувствуя, что торговец трусит и говорит то, что считает правдой, Креслин кивает. Договорились. Два серебряника. Деррилд испускает тяжелый вздох,

– Вот и договорились.