А вот и милая сердцу улица. Все те же колонны, балкончики, увитые виноградом. Новиков вдруг почувствовал себя курсантом в увольнении. Нисколько не запыхавшись, взлетел на второй этаж и протянул руку к кнопке звонка. Нажал и тут же отдернул руку – звонок был другим. У Воронцовых он рыкал, коротко и весомо, словно лев на отдыхе. А тут залился резкой трелью, рассыпался мелким бесом, задребезжал фальшиво. Сейчас бы сбежать, скатиться по лестнице, по-мальчишески промелькнула мысль. Но Новикову было слишком много лет для подобных эскапад, и он остался стоять под дверью, теша в душе надежду, что в квартире никого нет. Но не тут-то было.

– Иду, иду-у-у! – дверь распахнулась. На пороге стояла симпатичная брюнетка лет тридцати, в пеньюаре, до того кружевном, что Новиков от смущения отвел глаза. – Здравствуйте! Вам кого? – спросила она.

– Олю… Олимпиаду, – проглотив ком волнения сказал Сергей.

– Вы, наверное, ошиблись.

Будь на месте женщины Катя или даже он сам, дверь пренепременно захлопнулась бы перед носом незваного гостя. Но то ли Сергей (стараниями той же Кати) выглядел прилично и вызывал желание помочь, то ли женщине было не с кем поговорить, а очень хотелось, но она продолжала стоять в дверях, внимательно рассматривая собеседника.

– Здесь раньше жила Воронцова Ольга Елисеевна, – наконец пришел в себя Новиков.

– Вы уверены?

– Вполне. – Стараясь не смотреть на женщину, Сергей, насколько позволяла открытая дверь, заглянул внутрь квартиры. За темным коридором, освещенным только падающим из кухни солнечным светом, начиналась комната, где на стене напротив входа висела картина, изображающая исход русской армии из Крыма. Со своего места он не мог видеть ее полностью, только часть рамы, самый край. Конечно, рассчитывать на то, что Воронцов не забрал в Москву семейную реликвию, было абсурдно, но что мешало попытаться?

– Картина, – сказал он, – там, в комнате, на стене большая картина.

– Точно, – согласилась женщина. – Так вы насчет картины? Хотите купить?

– А она продается? – удивился Новиков.

– В общем-то нет, но я могу продать.

Сергей пожал плечами. Странно было слышать из уст совершенно незнакомой женщины предложение о продаже картины, принадлежавшей семье его друга. Она словно почувствовала и уверенно заговорила:

– Да вы не сомневайтесь. Картина мне досталась вместе с квартирой. Заходите, меня Ларисой зовут. Можно просто Лора.

– Сергей. Новиков.

– Очень приятно. Проходите. – Она провела его на кухню, и пока Новиков осматривался, выскользнула в комнату и вернулась через пару минут в джинсах и футболке с изображением енота, держа в руках картонную папку. – Вот, видите, договор купли-продажи, – она разложила на столе документы.

С точки зрения Сергея, ее поведение было нелогичным – кто в наше время вот так, запросто пускает в квартиру абсолютно чужого человека, да еще показывает ему документы? Но Лору соображения безопасности, похоже, совершенно не волновали. Ее волновало совсем другое – смена провокационного пеньюара на нейтрального енота не уменьшила исходящей от нее волны сексуальности.

– Может, кофе? – предложила она.

Кофе был растворимым. Новиков, которого сфера деятельности заставила разбираться в нем, внутренне содрогнулся от одного только запаха, но предложенный суррогат мужественно выпил.

– Так что насчет картины? – поинтересовалась Лора. – Берете?

В Новикове проснулся коммерсант, который велел не демонстрировать свою заинтересованность слишком явно.