|
Началась суматоха: вдребезги разлетались посуда и склянки, хрипели умирающие, жаркие сквозняки задували трепетные свечи. - На пол! Все - на пол! - крикнул Сивицкий, и раненые вместе с врачами припали к земле в поисках выхода в безопасное помещение. В эту минуту замешательства, когда люди еще не успели свыкнуться с мыслью, что они осаждены в запертой крепости, раздался чей-го голос: - На стены, братцы!.. Тут уже не было ни приказов, ни советчиков, ни ревнителей порядка - каждый был для других солдатом, каждый был для себя генералом. Возле софитов и окон шла ретивая возня, у любой пробоины в стене копошились люди: отверстие велико - заваливали камнями, казалось узким - разбивали ломами и прикладами. - Дураки! - завопил Карабанов на своих казаков, выбираясь на крышу переднего фаса. - Полегли здесь, как дачники, а там "крупа" уже бассейн ломает... Давай за камнями! Вскрикивая от усилий, под грохот стрельбы, глотая пылищу раскрытыми ртами, таскали на крыши каменья. Обкладывались ими, считали деловито патроны, вертели в корявых пальцах цигарки, делились впечатлениями: - Эдак-то ничего... Табак пока имеется... Турки заметно ослабили огонь, продолжая окружение цитадели, хотя с каждой вновь занятой позиции спешили сразу же пристреляться. А крепостное имущество, которое не успели внести в цитадель, еще грудами лежало у ворот; и тут же, стоя сбатованными, не в силах бежать, понурили головы казацкие кони, точно укоряя своих хозяев, что их покинули. - Дениска, - - хмуро сказал вахмистр, - иди: там твоего Беса ранило... Бьется жеребец!.. Лошади двух сотен были сбатованы на славу: хвост к голове, голова к хвосту, повода одной пропущены под ременную пахву другой; и если падала одна под пулей, то билась, бедная, в тесной упряжке, таща за собой соседнюю, и тогда начинали жалобно ржать все лошади разом, задирая головы кверху, словно обращались к казакам: видите, как нам плохо?.. Дениска вернулся обрачно, по-детски всхлипнув, сказал Карабанову: - Спасибо, ваше благородие. Больно уж хороший конь был... Такого теперь не будет... Ватнин отыскал Пацевича в шахской усыпальнице; сидя на гробнице жены Исхак-паши, Адам Платонович стриг себе ногти и говорил Клюгенау: - Надо попытаться, Федор Петрович: не может же так быть, чтобы воды не было совсем. Ну, пять метров, десять метров, двадцать, но до воды все равно можно докопаться!.. Что вам, сотник? - крикнул полковник, завидев Ватнина, и в темных переходах подземелья еще долго блуждало эхо: "...отник... отник... отник!" - Лошади гибнут, - сказал Ватнин, - добро лежит. Не пропадать же? Надобно в крепость тащить. - Да вы с ума сошли, батенька. Не-не-не, ни в коем случае! - Ночью, - перейдя на шепот, подсказал Ватнин, - когда стемнеет. Чтобы - охотники. Раз-раз - и в ворота! Нешто не жалко? Ведь смешно сказать, даже котелки у казаков в казармах остались... Жрать да пить не из чего! - Ночью можно, - поддержал сотника Клюгенау. - Казаки - ловкий народ: они сатану из чистилища уведут, и бесы не сразу заметят. - Ну, ладно, - согласился Пацевич, отряхивая со штанин шелуху остриженных ногтей, - ночью, господа, разрешаю... Ватнин, ободренный этим согласием, вызвал по двадцать охотников из каждой сотни: попросился идти на вылазку и солдат Потемкин. - А тебе зачем? - Гардероба моя не в порядке, - пояснил Потемкин. |
