|
. Штоквиц остановил одного солдата, послал на батарею: - Спроси, кто наводчик? Скажи, что за такую стрельбу "Георгий" ему обеспечен. Посланный скоро вернулся, широко улыбаясь еще издали: - Ваше благородие, и посылать меня было ненадобно. Про то все в гарнизоне знают, что лучше Кирюхи Постного нет канонира!.. Да, это была правда - глаз Кирюха имел некрасивый, с желтоватым зрачком, словно у рыси, но и зоркий; особенно остро видел он правым - боевым. И больше всего любил он в жизни две вещи: хрустящие горбушки от хлебных караваев и вот такие горячие моменты, когда вся прислуга повинуется его возгласу: - Правее станок... ударь вправо! Еще, еще... - Отскочи! - кричит фейерверкер. Кирюхино сердце, здоровое сердце крестьянского парня, мерно выстукивает время, надобное для полета снаряда. Часов, конечно, Кирюхе во всю жизнь не иметь, и считает он секунды лишь ударами своего сердца. - Шесть, - говорит Кирюха, - приходи, кума, любоваться! Кто-то пустил по крепости слух, что за отличную стрельбу Пацевич выделил батарейцам полведра воды, и юнкер Евдокимов, терзаемый жаждой, побрел на задний двор. Конюхи потерянно бродили вдоль коновязи, старались убрать все ведра, один вид которых приводил животных в неописуемую ярость. Они били копытами о твердую землю, тихо ржали, стараясь хватить человека губами за платье, чтобы напомнить о себе: ведь они-то ничего не знали об осаде, и, наверное, им, бедным, казалось, что о них просто забыли эти двуногие повелители, на которых они так славно трудились... - Где же майор Потресов? - спросил юнкер. - А эвон, на батарее... Евдокимов с удивлением проследил за тем, как странно сегодня ведет себя артиллерист. Старый офицер, обычно такой скромный и по-солдатски осторожный, сейчас словно решил поиграть со смертью, которая кружилась вокруг него. Рискуя угодить под глупую пулю, Евдокимов выскочил на середину двора, схватил старого офицера за локоть: - Николай Сергеич, это ведь никому не нужно. Мы и так знаем о вашей смелости. Уйдемте отсюда, уйдемте... Потресов обернулся, и лицо у него при этом было каким-то отвлеченным, словно он уже заглянул туда, откуда никто не возвращался. Сразу как-то сникнув и сильно побледнев, Потресов покорно дал юнкеру увести себя в укрытие. Они прошли в опустевшую кухню, заваленную черепками битой посуды, и присели на корточки возле обшарпанной грязной стены. - Зачем вам это? - добавил Евдокимов, жалея старого офицера острой жалостью своей немного наивной души. Майор жалобно всхлипнул, на добрых глазах его проступили слезы: - Я уже старый дурак. И вам этого не понять. Только вот беда - пули-то не берут меня, не трогают... А мне - надо! Хотя бы одну... Молю бога, чтобы не в живот только, тогда мне не выжить. Не для себя надо - для послужного формуляра надобно! Тогда-то пенсион мне, голубчик, уже выше пойдет. Хоть на старости лет кусок хлеба иметь буду... Евдокимов, в душе которого сейчас острая жалость боролась с презрением, медленно поднялся, обтирая спиной грязную стенку. - Я вам... противен сейчас, да? - понуро спросил Потресов. Вбежал растрепанный, забрызганный кровью фейерверкер: - Ваше благородие. Кирюху-то... Кирюху-то нашего! - Что с ним? - Кирюху-то, говорю, зараз вранило. |
