|
- Вы думаете, я ранен? - обалдело спросил он. Откуда-то сбоку уже появились носилки, и Пацевича с необычайной заботливостью стали укладывать на кусок грязной, забрызганной кровью парусины. - Несите осторожней, - напутствовал Карабанов санитаров. Но, очевидно, полковник понял, что от него хотят просто избавиться, и, как следует ощупав себя, вдруг разразился в ответ похабной руганью: - Идите вы все... Вам бы только... Прочь пошли! Турки снова начали обстрел крепости. Передвигаться стало весьма опасно. Особенно трудно было перебегать из одного двора в другой, и госпиталь Баязета в первый же день осады значительно пополнился ранеными. Фельдшера Ненюкова Сивицкий поставил только на извлечение пуль, и за несколько часов работы тот извлек уже тридцать четыре пули, начиная от патронных и кончая просто кусками насеченного топором свинца. Китаевский занимался большей частью лечением рубленых и резаных ран, а также ампутированием гангренозных конечностей. Самые же серьезные операции проделывал капитан Сивицкий - в пропитанном кровью балахоне, засучив рукава, охрипший от приказов и ругани, едва не падая от усталости, капитан проводил сейчас семнадцатую - самую страшную - операцию за этот день. На его столе, придавленный двумя дюжими санитарами, лежал молоденький милиционер-грузин: пуля прошла между челюстями, и он теперь не мог закрыть рта, из которого торчал разбухший, обезображенный язык. Когда операция закончилась, мычащего от боли и страха грузина оттащили в сторону, а Сивицкому выпала первая минута отдыха. Александр Борисович выбрался на свежий воздух, но Клюгенау, появившись как всегда кстати, не разрешил врачу выходить на обстреливаемый двор. Он почти силком затолкал врача обратно в душную подворотню лазарета. - Мне можно, - сказал барон, - и всем другим можно, а вот вам нельзя. Вы сейчас как никогда нужны гарнизону. И прошу вас - не спорьте... - Черт с вами, с поэтами, - согласился врач, усаживаясь на ступени. - Вот у меня последняя сигара. Выкурю сейчас ее и не знаю - что делать дальше. Без табаку я не могу обходиться, хоть тресни. Они посидели на ступеньках, молча вслушиваясь в нарастающий грохот обстрела. - Стены выдержат? - спросил Сивицкий. - Турецкую артиллерию выдержат, - ответил Клюгенау. - Но говорят, что турки сейчас тянут сюда на верблюдах крупповские пушки. А господин Альфред Крупп шутить не любит. Мимо них по лестнице проволокли в госпиталь только что раненного конюха. Сивицкий потрогал его пульс, глянул в полуоткрытый рот парня и махнул рукой: - Тащите не ко мне, а для отпевания. Он уже не жилец... Недолго помолчав, Сивицкий сказал: - Мы обречены делать чудеса. У нас нет даже воды! Я не могу промыть рану. Я вытаскиваю из раны вместе с пулей обрывки потного и грязного тряпья. Я знаю, что гангрена уже там, она уже сидит, проклятущая, в теле. А я бессилен... - Ночью у вас будет вода, - подумав, ответил Клюгенау. - Спасибо. Уж не собираетесь ли вы обратиться к милосердию миссис Уоррен, которая раскинула тридцать коек для турок? - Нет, - ответил Клюгенау, - я совсем не умею разговаривать с женщинами. Но вода у вас будет. Сегодня же ночью. Ведра два-три я вам обещаю. - Ладно. - Сивицкий докурил сигару и поднялся. - Я слышу, кто-то орет. Ему, наверное, приходится сейчас скверно, и мне надо идти к этому бедняге. |
