|
Над головой шаха висела простая (какие продаются в Петербурге за гривенник) клетка с канарейкой. Но возле окна стояла дорогая гальваническая машина. Левую стену украшал, противореча законам шариата, портрет госпожи Рекамье (неумелая копия с Давида), а справа висел портрет императора Николая I в форме Прусского кирасирского полка его имени. И офицеры поклонились. - Ваше высокочтимое высочество, - начал Карабанов, с ухмылкой посмотрев на раскоряченные пальцы своих ног. - Мы приносим глубокие извинения за то, что невольно, лишь благодаря случайности, вторглись в прекрасные пределы вашего пашалыка, но... Шах качнул над головой клетку с канарейкой. - Я понимаю, дети мои, - сказал он, и канарейка засвиристела над ним, - вы сделали это без злого умысла... Но, может быть, вас преследовали османы? - О нет: за все время пути мы не встретили ни одного турецкого солдата. Шах погладил бороду и посмотрел в одно зеркало, а потом в другое и засмеялся: русский сарбаз не соврал ему, он сам, видать, ищет следы османов в пустыне. Перехватив удивленный взгляд Евдокимова, устремленный на гальваническую машину, шах небрежно сказал: - Я купил ее, когда последний раз был в Париже. А как здоровье моего друга, великого князя Михаила, и его супруги, Ольги Федоровны? - Его и ее высочества, - входя в роль дипломата, подольстился Карабанов, - пребывают в отменном здравии и, равно постоянные в правилах своих и чувствах, уважая и любя славу вашу, будут счастливы узнать о вашей всепребывающей мудрости и бодрости. Макинский шах угостил их обедом. На двух круглых и пресных, как еврейская маца, лепешках было положено немного рису с чем-то приторно-сладким и тягучим, как патока; отдельно поставили перед офицерами желтое хиросскос вино в хрустальном карафине. И еще дали по одной тощей зажаренной птице - это, кажется, были горные голуби. Макинский шах говорил по-русски хотя и понятно, но скверно, и он сам незаметно перешел на французский. Карабанов обрадовался возможности поговориь на языке, который был для него почти родным с детства, и беседа сразу оживилась. - Вы мои друзья, - сказал шах, - и я всегда останусь другом России: мой восьмой сын попал в плен к вам, но хан Барятинский вернул его мне; мой народ болел и умирал от непонятной болезни - ваш везир из Тебриза прислал в пашалык врача; мой пятнадцатый сын учится сейчас в кадетском корпусе в Петербурге и даже завел себе русскую сайгу <Сайга - временная жена, го есть пюбовница>. Потом шах хлопнул в ладоши и что-то сказал. Прислужники внесли широкий ящик с влажным песком. - Разрешаю вам приблизиться ко мне, дети мои, - повелел шах и махнул рукой, чтобы все ферраши и тюфенкчи вышли. Когда слуги удалились, шах встал. - Смотрите сюда, дети мои, - таинственно повелел он. Пальцы макинского феодала вдруг забегали по песку, вкрадчиво его приминая. Все это поначалу казалось забавой, детской игрой, но не прошло и трех минут, как поручик и юнкер увидели выросший под изнеженными пальцами шаха отчетливый горный рельеф ближайшего турецкого санджака. Шах вымыл руки и, взяв тонкогорлый кувшин, плеснул водой в одну из гибких морщин среди песчаных холмов. - Это река Соук-Су, дети мои, - сказал шах и пугливо оглянулся на двери. - Вот здесь, за перевалом Ага-Джук, конница курдов. Два табора, три табора - я не знаю. Турки - здесь... Ваши солдаты дерутся, как разъяренные барсы, но вас всего две тысячи... Он выждал, поглядев на Карабанова; поручик согласно кивнул, - в гарнизоне Баязета их было немногим более одной тысячи, но пусть макинский шах остается в неведении. |
