|
Это бы еще полбеды; но, повинуясь чувству стадности, покинутые казаками кони с голосистым ржаньем вдруг тоже ринулись бежать на север - за милицейским взводом. - Стой... стой! - заорал Евдокимов, раскидывая руки, но его тут же сшибло с ног напором лошадиных грудей, и он, перевернувшись раза три через голову, зарылся без движения в душный ковыль. Мимо него стремительно мелькали черные, рыжие и белые ноги, возле самого лица юнкера крепко молотили землю лошадиные копыта. Потом вся эта лавина - с грохотом и ржаньем, с храпом и дрожью - прокатилась дальше, и тогда Евдокимов сел. Ощупал себя. Кажется, жив. - Боже мой! - сказал юнкер и всхлипнул: из носу у него потекла кровь. - Все пропало... И хурджины. И кони... Из милиции осталось три осетина - люди большого воинского достоинства - и дядя Вано Чичиашвили, старый грузин в длинном чекмене до пят. Взъерошенный и страшный, он помог Евдокимову встать на ноги и, грозя кинжалом в сторону убежавших, сказал: - Трусливый шакал! Там - мой сын. Он больше нэ сын мнэ. Ты - мой сын, малчык. Пойдем, кацо... Рубить будэм, рэзать всэх будэм... Вах, будэм! Когда они выбрались к ручью, юнкер даже не успел доложить поручику о случившемся: прямо на них уже летела, вижжа и стреляя, дикая турецкая орта. Сверкали ятаганы и сабли, метались над конницей хвостатые пики в лентах, торчал в центре лавы бунчук. Оскаленные морды лошадей и орущие лица врагов - и все это прет на тебя: держись, казак, атаманом будешь!.. - Tax!.. Tax!.. - прогремели первые выстрелы, и черные полосы порохового угара медленно растаяли над рекой. - У кого там кишка тонка? - заорал урядник. - Увижу, так морду набью... Команды жди! Ближе... ближе... ближе... - Алла... Алла!.. Дениска вытер с лица пот, втоптал в землю окурок. - Как хошь, ваше благордие, а я стрельну... Гляди-ка! Эвон того, в красной рубахе. - Ну, если в красной, - неожиданно рассмеялся Карабанов, - тогда бей! Бей все, братцы!.. Началось... Били в упор, и кони, дрыгая ногами, зарывались мордой в песок. Вышибали из седел на полном скаку, а сзади напирали еще, и тогда трещали пики, крутились подброшенные щиты. А в этой свалке, в которой ни одна пуля не пропала даром, вертелся волосатый, словно скальп женщины, турецкий бунчук, и вот бунчук упал совсем, и тогда казацкие выстрелы потонули в стонах и воплях. Отхлынули... В ручье остались мертвые кони, а один башибузук, самый отчаянный, забившись под лошадиное брюхо, все еще хрипел и махал ятаганом... Карабанов, выслушав рассказ юнкера, ничего не сказал, только выругался; а когда Евдокимов поднял револьвер, чтобы добить в ручье янычара <Янычары, как особая каста султанских войск, были вырезаны почти поголовно при султане Махмуде II еще в 1826 году. Однако слово "янычар" в применении к жестокому и коварному противнику продолжало бытовать в русской армии и в войне с турками 1877 - 1878 годов>, он остановил его руку: - И без вас обойдется. А нам нужно беречь патроны... Разгромленные сотни турок спешились и отогнали лошадей в сторону. Казаки наблюдали издалека, как они жадно сосут вонючее раки, наспех раскуривают трубки, подтягивают пояса, ребром ладоней проводят себе по шее и кричат, показывая, какой конец ожидает казаков. Евдокимов сказал: - Уходить надо, Андрей Елисеевич. - А куда? - с грустью ухмыльнулся Карабанов. |
