Ну что ж, допился Дмитрий Палыч не только до алкогольного делирия. Он еще и алкогольный корсаковский синдром заполучил. Все у него в наличии: грубые нарушения памяти, ложные воспоминания, снижение интеллекта. Да и неврологические проблемы наверняка имеются, ноги-то вон как плохо ходят. И здесь нужно с сожалением констатировать, что к нормальной жизни Палыч уже никогда не вернется.

Вот и следующий вызовок: дежурство на пожаре в частном доме. Ладно, подежурить дело нехитрое, лишь бы только без жертв и пострадавших обошлось. Включили светомузыку и полетели.

Низенький деревянный домишко полыхал вовсю. Изо всех трех окон вырывалось бешеное пламя вперемешку с густым черным дымом. А вот и крыша разгорелась. Раздухарился огонь, буйную силу набрал и ничто ему нипочем. Пожарные, прибывшие чуть раньше нас, уже приступили к тушению. Вот только пожар даже и не думал сдаваться. Неподалеку стояли три пожилых женщины со слезами и страхом на лицах.

– Ой, господи, там Татьяна Васильевна осталась! Ей восемьдесят шесть лет, вся больная, еле ходила. Она вдвоем с сыном жила. Он сейчас в больнице лежит, а мы и телефон-то его не знаем.

Наконец-то, сдался пожар. Пар повалил, будто белый капитулянтский флаг взметнулся. И не случилось чуда. Огонь забрал жизнь Татьяны Васильевны.

Так, велено на Центр следовать. Как ни странно, нам не просто дали доехать, но и вообще больше не вызывали до конца смены, целых два часа. И копилка моей памяти пополнилась двумя редкими случаями.

А на следующий день, дома, посеял я рукколу и портулак. И еда, в данном случае, второстепенна. Просто нестерпимо хочется весну приблизить. Пусть хотя бы и в отдельно взятой квартире.

Все фамилии, имена, отчества изменены.

Развлечения руководителей

Еще вчера вечером все текло и таяло, а сегодня подморозило. И ведь несильно – минус два всего, а скользень ужаснейшая. Того и гляди расшибешься вдрызг. Да и не скажешь после этого, что врачи под ногами не валяются. Пока мелкими шажочками доковылял до остановки, мой автобус благополучно отчалил, задорно показав мне свой зад. В общем, опоздал я на конференцию. Да и наплевать, не больно-то и хотелось.

Так, это что ж такое случилось-то? Главный фельдшер Андрей Ильич идет мрачнее тучи, на лице депрессия написана. Нет, он конечно и раньше никогда от радости не колбасился, но таким смурным я его впервые увидел.

– Приветствую, Андрей Ильич! Какой-то ты сегодня поникший, что случилось-то?

– А с чего мне веселиться-то, Юрий Иваныч? С каждым днем все хуже и хуже становится, работать стало вообще невозможно. Оказывается, обязан я каждый месяц проводить учебу со средним медперсоналом по этике и деонтологии. Но это еще не самый сильный маразм. Теперь я должен в десятидневный срок представить либо протоколы общих собраний, либо журналы. Начиная с двадцатого года. За двадцать шесть месяцев. И это еще полбеды, напечатать-то все можно. А вот теперь главное: каждая учеба должна быть подтверждена подписями работников! Нет, понятно, что я не буду эти подписи собирать, а просто нарисую. Но ведь все равно на это время нужно. Ну а потом, меня от других обязанностей никто не освобождал.

– И кто же автор сего безобразия?

– Ну кто еще? Главный внештатный специалист Депздрава по сестринскому делу.

– А к Игорю Геннадьевичу не подходил?

– Подходил, конечно, а что толку-то? Он глаза вытаращил и заорал: «Это что за разговоры?! Ты что, с ума, что ли сошел?! Давай, делай все, что положено!».

– Ну и ну, вот это чудеса!

– Да какие чудеса, это не руководители, а <грязное оскорбление>! Иваныч, вот веришь-нет, я бы уволился на фиг! Сорок три года я отдал скорой, но сейчас ушел бы без сожаления! Вот только не могу.