Узнал я печальную новость. Уволился мой коллега из предыдущей смены Александр Игоревич, проработавший на скорой двадцать семь лет и двое фельдшеров. Их, на протяжении трех смен, гоняли на все подряд, почти без заездов. А перед этим, главный, в очередной раз, строжайше предупредил, что психбригады должны брать все, что дают. В смысле, вызовы. Потому что у всех нас есть сертификаты и по скорой медицинской помощи. Да, формально он прав. И тем не менее, несмотря на нашу «сертифицированность», раньше на нас вал непрофильных вызовов не обрушивали. В итоге, врачей-психиатров осталось полтора специалиста. Из них целым является новый доктор Михаил Романович, а ваш покорный слуга, работающий на полставки, – половинчатым. В остальных сменах на психбригады поставили врачей, не имеющих соответствующих сертификатов.

Конференции сегодня не будет. Коллеги сказали, что и в предыдущие дни не было. Обычно, такие затишья возникают, если администрация что-то нехорошее замышляет. Ладно, чего тут гадать, поживем-увидим.

Сезон отпусков в разгаре, а потому, бригад сегодня чуть поменьше: двадцать девять. Ну и ничего страшного нет. Бывало и по семнадцать бригад в смене. И ничего, работали, никто не погиб от лишнего напряга.

Зная о новой волне любовной страсти главного к психиатрии, морально подготовился к предстоящей свистопляске. Но, к моему величайшему удивлению, первый вызов дали, как и раньше, в начале десятого. И был он самым, что ни на есть, профильным: перевозка больной двадцати восьми лет из психоневрологического диспансера в психиатрический стационар. Ну что ж, это замечательно, ведь голову мучить не придется, нужно просто перевезти из пункта А в пункт Б.

Врач Римма Григорьевна вручила направление и лаконично пояснила:

Больная, молодая женщина с растерянным лицом и ее мама, скромно сидели на банкетке.

– Здравствуйте, что случилось?

– Ой, доктор, я даже не представляю, что с ней такое творится, – сказала мама. – Ее с работы уволили, и она прямо сразу переменилась. Не ест, не пьет, не спит, все к чему-то прислушивается, чего-то шепчет. Мы ее на дачу увезли, думали отвлечется, отдохнет. А там ей только хуже стало. Вечером вдруг чего-то испугалась, сказала, что конец света случился. Всю ночь не спала, ходила-бродила, как привидение. Я вообще не понимаю, с чего это у нее? Ведь она же не дурочка, не алкашка, не наркоманка, университет закончила, финансовым директором работала…

– Извините, – прервал я ее, чувствуя, что диалог превращается в монолог, – дайте-ка мы со Светланой, хотя бы малость, пообщаемся. Что вас беспокоит?

– Знаете, все то ли во сне, то ли в кино. Голос какой-то непонятный… – ответила она, в недоумении разведя руками.

– А откуда он слышится?

– Я и сама понять не могу. Вроде откуда-то из меня. Но он такой тихий, что ничего не разберешь. Я чувствую, что мне хотят что-то важное сказать, прошу говорить погромче, но ничего не получается…

– Понятно. Светлан, а что вы говорили про конец света?

– У меня такое чувство было, что остались только деревня и лес, а весь остальной мир погиб. Это как сон, только наяву. Да я и сейчас-то, как во сне…

– А теперь-то вы понимаете, что мир не рухнул?

– Нет, я вообще ничего не понимаю… Поскорей бы в больницу приехать, может там отосплюсь и все пройдет…

– Светлана, а вы понимаете, что этот «голос» был проявлением болезни?

– Понимаю, конечно.