– Настроение плохое?

– Да куда уж хуже. Вообще ничто не радует…

– Ну а с работы вас за что уволили?

– Сказали, что не справляюсь. Да я и действительно не справлялась. Просто тупо сидела и ничего не могла делать.

Моя беседа с больной не была обязательной. Вполне можно было записать паспортные данные, а жалобы и статус просто списать с направления. Но, клиническая любознательность, будь она неладна, заставила проделать лишнюю работу. Хотя, конечно же, ни до чего я не дознался. Да и разве дознаешься путем мимолетной беседы?

И тем не менее, возникло у меня чувство шизофрении. Да, есть такое чувство, приходящее не с вручением диплома, но исключительно с опытом. Светлана продемонстрировала расщепленность (схизис) психических процессов. В ней сочетались два прямо противоположных суждения о «голосе»: она считала, что ей хотели сообщить что-то важное и одновременно признала его проявлением болезни. Светлана несколько монотонна, ее эмоции скудны. Диалог вела, не глядя на собеседника. А еще от нее исходила ни с чем несравнимая шизофреническая милота. Этакие трогательные несобранность, рассогласованность и беззащитность. Нет, такое встречается и у психически здоровых людей. Вот только здоровый человек полностью осознает эти свойства и страдает от них, тогда как шизофреник их попросту не замечает.

Мне могут возразить, мол, откуда взяться эмоциям, если она пребывала в депрессии? Так вот, пусть даже в крайне подавленном настроении, люди выражают в своей речи и на лице, чувства печали и скорби. Но лицо у Светланы было похоже на маску, а речь – напрочь лишена какой бы то ни было эмоциональной окраски. Ладно, тут бесполезно рассуждалками заниматься. Пройдет время и диагноз созреет. Разумеется, не у меня, а у коллег в стационаре.

Вот и еще вызовок подкинули. Поедем на боль в груди у женщины шестидесяти одного года. Ну вот, пожалуйста, полезла непрофильщина. А возмущаться нельзя, иначе разговор будет коротким: «Не нравится – уходите!». Но во мне пока нет такой готовности. Подсел я на скорую, как на мощный наркотик, с которого уже никогда не слезть.

Больная сама нам открыла. Бледная, с выраженной одышкой, она еле шла, держась за стену.

– Ой, как больно… – шептала она. – И муж-то на работе… Боялась, что сознание потеряю и буду тут валяться…

– Так, все-все, пойдемте в кроватку!

Жалобы классические: на сильнейшую загрудинную боль, одышку, слабость и головокружение. На кардиограмме тоже классика: подъемы сегмента ST в виде кошачьей спинки. Но сильнее всего меня напрягли влажные хрипы, проще говоря, откровенное бульканье. А это говорило о том, что вовсю развивался отек легких. Давление низковато: сто десять на семьдесят при привычном сто тридцать на восемьдесят. Ну надо же, какое <распутство> получилось! Отек легких на низком давлении!

Фельдшер Виталий быстро катетеризировал вену и наладил капельницу с вазопрессором. Давление поднялось до ста двадцати. Сделали наркотик и мочегонное. Давление опять сто десять. Ладно, лишь бы не падало. Побрызгали нитроспреем, дали положенные по стандарту таблетки. И вновь контроль давления: сто десять на семьдесят. Больная почти не булькает. Отлично! Ну а теперь, безотлагательно надо в машину ее, причем строго в полусидячем положении. Хм, с безотлагательностью это я погорячился. Мои парни еле нашли помощников. Среди соседей то никого дома нет, а то есть, но не могут, здоровье не позволяет. Уж на улицу выбежали и только там нашли троих отзывчивых мужчин.

Ну а дальше, все было хорошо, обошлось без приключений и без ужастиков. Все, расслабился, дух перевел и принял дозу никотина. Уж настроился было на очередной вызов, но вместо него получил команду двигаться в сторону Центра. Ну что ж, двигаемся, но с абсолютным неверием в то, что дадут доехать.