Я слушал, торопливо сводя одно с другим. Брат на брата — это гражданская война. Да, староват леший. Хотя, как я понял из разговоров с Григорием, для нечисти и рубежников понятие «старость» немного другое, чем у чужан.

— А когда лес рубят, на щепки не смотрят. Вот и завел обманом один лиходей в чащу Марфушу.

— Марфушу?

— Так ее прежде звали. Лешухи, как только после смерти перерождаются, так какое-то время как люди думают, чувствуют, а уж потом… В общем, завел он обманом, снасильничал да убил. А я растерялся. Представляешь, паря, растерялся. Людей прежде видел, но с такой жестокостью не сталкивался. Он же даже почти ничего не почувствовал. Жизни человеческие отнял, а не почувствовал. Будто бы папиросу выкурил или сапоги переобул.

— Жизни? — я спросил, но уже догадался, куда ведет леший.

И как-то нехорошо стало на душе. Я и так впечатлительный, да еще фантазия богатая. Почему-то все представил. Даже замутило.

— У Марфуши под сердцем ребенок был. Совсем на сносях уже ходила. И ведь не посмотрел на то, злыдень. Вот когда ребенок на этот свет почти ступить готов, а его губят, большая сила в мир вырывается. Такая мощь, что ее с хистом сравнить можно. Она-то Марфушу лешухой и сделала.

Мы замолчали, думая каждый о своем. Жалко ли мне было ту женщину? Конечно. Жалел ли я о том, что поступил плохо? Нет. Та, тварь, которая подменила Димку, уже не являлась Марфушей, как бы лешему этого ни хотелось. Но еще мне было жалко лешего, который даже через столько лет не забыл о произошедшем. Более того, считал, что главный виновник злодейства — именно он. Мне хотелось хоть как-то облегчить его муку, однако подходящих слов не находилось.

— Так вы при чем? Не ваша то вина, — все, что смог выдавить из себя я.

— Моя, — замотал головой хозяин леса. — Не остановил я тогда злодея, не спас ее. Мог ведь и не убивать его, а волка, там, напустить, чтобы мимо пробегал, или еще чего придумать. Это я уже позже умный стал, когда опыта набрался. Тогда ничего не сделал. Конечно, когда понял — догнал уже, руками падаль эту удавил. Видел бы ты, как он испугался. Вовек глаза его не забуду.

Как ни странно, я не ужаснулся от кровожадности лешего по отношению к насильнику. Скорее, даже мысленно поддержал его. Наверное, на месте хозяина леса сам бы так сделал. Меня интересовало совершенно другое.

— Разве лешие должны оберегать людей в своих владениях? Я думал, вы следите за порядком в лесу, чтобы его не трогали.

— Тут все от каждого лешего зависит, — ответил мужичок. — Есть среди нас и злые, которым страдания ближнего — как бальзам на душу. Хуже нет, чем к таким в лес попасть. Ежели живым выберешься, то все равно на всю жизнь запомнишь. А есть и нормальные. Если ты к нам с добром, то и мы тем же ответим.

Вот эта новость меня слегка обнадежила. Значит, передо мной нормальный леший. Тот, кто не беспределит. Поэтому я начал издалека:

— Но вы же сами говорили, что лешачихи, ну, или лешухи, по-вашему, лишь первое время думают как люди. Потом они становятся нечистью, так?

Собеседник кивнул, но не сразу, будто бы даже размышляя над моими словами.

— Не думай, рубежник, что ты умнее всех. Вижу, куда клонишь. Я как понял, что нечисть на моей земле оказалась, пытался уберечь остальных от нее. Если кто по грибы-ягоды пойдет, дальними тропками их посылал. Лешухе, когда особо тяжко ей было, зверят молодых подкладывал. Да и тех лишь, кто больной и все равно бы вскоре умер. На то у меня тоже понимание есть. Из них она силу пила долго, еле до второго рубца добралась.