Врановой пришел в себя на пятый день. Или шестой? Казалось, время растянулось в нечто недвижимое. И то его хватило, чтобы добраться до кухни и жадно пить воду, стуча зубами по эмалированной кружке. Организм тяжело и неохотно оживал, будто уже приготовившись умирать.

Рубежник дрожал всем телом, до сих пор не понимая, каким образом остался жив. Пентти и без того был худощав, а за эти дни от него, казалось, остались одни лишь глаза. И дело тут не в том, что он голодал. Врановой лишился не только спиритуса — вместе с фамильяром ушла и часть силы.

Теперь, конечно, все будет нормально. Основной кризис прошел, и скоро он пойдет на поправку. Его друзья ему помогут, как помогали все это время. Они приносили не только весточки со всего города, но и напитывали его крохами хиста. Хотя, теперь ему будут нужны не крохи, он заберет все. Потому что времени совсем не осталось.

Однако как близко Пентти был к гибели? Просто немыслимо. И ведь никто бы не проведал его. Друзей среди рубежников или людей у чухонца сроду не было. Пара приятелей, не более. Воевода привык, что его пришлый ратник мог порой и неделями пропадать, и если бы срочно не понадобился, так бы и не вызвал. Умер бы, а после в доме обнаружили два трупа.

Врановой вдоволь напился, а затем заторопился к ней. Он боялся, что за время болезни с его сиелу произошло несчастье. Пентти не простил бы себе, если бы с ней что-то случилось. Потому что все, что он делал, он делал исключительно ради нее.

Но нет, обошлось. Сиелу лежала все так же неподвижно в крохотной дальней комнате дома. С виду жилище походило на жуткую развалюху, впрочем, таковой и являлось. Однако Врановому было все равно. Для него внешний вид никогда не был важен, только суть. Даже теперь.

Кто-то другой, случайно сюда забравшийся, сказал бы, что на расправленной кровати лежит мумия, обтянутая тонкой, как пергамент, кожей. Пентти видел в ней свою красавицу-жену. Почти такую же веселую девчонку, какой встретил ее восемьдесят три года назад. Такую же красивую, какой та пошла под венец.

— Пентти, — слабым голосом, полным боли и страданий, протянула она. — Я думала, с тобой что-то случилось.

— Нет-нет, дорогая, я просто приболел, — ответил он по-фински. — Подожди немного, сейчас я все сделаю.

Он стал торопливо и мелко рвать припасенную траву, заодно проверяя запасы. Адамовой головы было с избытком. Еще бы, у русских она встречалась во всех землях, потому что являлась основой для многих зелий и ритуалов.

Осота было уже меньше. Как правило, травники использовали его сырым для увеличения привлекательности или делали вытяжки и добавляли в зелья. Некоторые так и называли его — червон-трава. После употребления ее можно было продать что угодно. Или купить по выгодной для себя цене. Хотя имелось у осота еще одно свойство — он на какое-то время продлевал действие других трав. Именно то, что и нужно Пентти.

Но это ничего, осот можно купить у бывших земляков. Многие считали, что жители Суоми издавна точили зуб на новгородцев, однако Пентти знал, что им давно плевать на соседей. Разве что кроме тех случаев, когда представлялся вариант выгодно поторговать. Что ему только на руку.

Что дальше? Расковник, он же разрыв-трава. Последний листок, но это вообще не проблема. Врановой знал, что на Подворье всегда вдоволь подобного добра. Эту траву он, опять же, использовал не по прямому назначению. Часто расковник применяли для того, чтобы оружие было острее, или производили зелья, которые любили воры. Почему-то считалось, что трава очень сильно улучшает эффект отпирания замков. Бред, конечно, скорее, предельно повышает концентрацию. Но самое главное — расковник использовали и от дурного глаза.