— Не знаю. Можно спросить тебя кое-что, О'олиш Аманех?

Он снова улыбнулся, услышав свое индейское имя.

— Можешь спрашивать, что хочешь.

— Как ты думаешь, духи скажут мне, кто мой отец, если я спрошу их? Могут они ответить на такой вопрос?

Он покачал головой.

— Их нельзя ни о чем спрашивать. Они не отвечают на вопросы, произнесенные вслух. Только на то, что есть в твоем сердце. Они могут рассказать тебе об отце, а могут и не рассказывать — это их выбор. Понимаешь?

Она кивнула, внезапно почувствовав беспокойство при мысли, что эта страшная тайна раскроется.

— Мне нужно что-нибудь делать?

Он вновь покачал головой.

— Нет, просто пойти со мной.

Они подошли к маленькой железной курильнице-хибачи, стоявшей возле стола для пикников. Внутри тлела груда угольков. Два Медведя взял со стола длинную, украшенную затейливой резьбой трубку, проверил, хорошо ли она набита, и погрузил чашу трубки глубоко в угли, вставив трубку в рот. Он начал медленно попыхивать трубкой, разжигая ее. И вот угольки вспыхнули, и дымок заклубился, поднимаясь в небо.

— Трубка мира, — объявил индеец, отнимая ее от губ и кивая Нест. Пыхнул еще раз, вдохнув дым в легкие. Потом передал трубку ей. — Теперь ты. Всего несколько маленьких затяжек.

Она неохотно взяла трубку.

— Что в ней?

— Травы и листья. Они не причинят тебе вреда. Курение трубки — это ритуал и ничего больше. Он освобождает для духов проход в места отдыха в нашем мире. Тогда у нас появится к ним доступ.

Она сморщилась, держа в руках трубку. Окружавшая их ночь была так глубока и темна, что ей показалось: они одни во всем мире.

— Я не знаю.

— Сделай буквально несколько затяжек. Тебе не нужно вдыхать дым глубоко. — Он чуть помолчал. — Не бойся. У тебя есть мистер Пик, он за тобой присмотрит.

Она еще помедлила, потом поднесла трубку ко рту и вдохнула дым. Несколько раз пыхнула, сморщила нос и передала трубку Двум Медведям.

— Гадость.

Два Медведя кивнул.

— Да. К этому надо привыкнуть. — Он вдохнул резкий дым, потом осторожно положил трубку на край хибачи. — Вот.

Он двинулся по поляне и уселся, скрестив ноги, лицом к захоронениям. Нест присоединилась к нему и тоже села рядом. Пик все еще был у нее на плече, но странным образом молчал. Она посмотрела на него, но Пик не обращал на нее внимания, устремив глаза вдаль. Пускай. Небо над головой обрамляли ветви деревьев, их тени отчетливо выделялись на фоне освещенного горизонта. Нест терпеливо ждала, ничего не говоря, погрузившись в молчание.

Два Медведя начал петь; слова выстраивались в четкий спокойный речитатив. Они были незнакомы Нест, наверное, он пел на индейском языке, возможно, на языке Синиссипи. Она не смотрела на Двух Медведей, наоборот, не отрывала взгляд от холмов захоронений. Пик замер на ее плече, как будто превратившись в часть ее — такой тихий, каким она еще никогда его не видела. Девочка почувствовала озноб страха: а что если этот ритуал приведет к каким-нибудь нехорошим и даже страшным последствиям?

Два Медведя продолжал пение, его глубокий голос звучал ровно, без модуляций. Нест ощущала, как зашевелились в ней сомнения. Может, ничего и не произойдет?

А потом подул ветер с реки, холодный, неожиданный, несущий запах забытых вещей детства — бабушкиной кухни, песочницы, Райли, ее детского сундучка из кедра, озер Висконсина летней порой. Нест удивилась. Ветер проносился мимо и исчезал. В наступившей тишине она почувствовала, как по спине пробежал холодок.

На границе похоронных холмов появились маленькие огоньки. Они разрастались в ночи, вспыхивая и исчезая снова, двигаясь в темноте с ритмичным изяществом.