Дэмион подошёл, тяжело опустился на землю по другую сторону от меня и какое-то время молчал, разглядывая свои руки — покрытые инеем, с чёрными полосами чужой крови под ногтями. Руки убийцы. Руки восемнадцатилетнего парня, который за одну ночь перешагнул черту, за которую большинство людей не заглядывают всю жизнь.

— Разлом окончательно закрыт? — спросил он наконец, не понимая, как начать разговор.

— Закрыт.

— А та тварь? Большая? Я чувствовал давление даже отсюда.

— Осталась по ту сторону. Без одной лапы. — Я кивнул в сторону парка. — Конечность лежит там, если хочешь сувенир.

Дэмион хмыкнул и откинул голову к стене, глядя на светлеющее небо.

— Знаешь, Алекс, я думал, что самое страшное в моей жизни — это работать на Кайзера. — Он помолчал. — Теперь я понимаю, что ошибался. Самое страшное — это когда ты понимаешь, что тебе нравится всё это.

Я посмотрел на него. В его глазах не было раскаяния. Не было страха перед тем, что он сделал этой ночью. Была только честность человека, который впервые увидел себя настоящего — и не отвернулся.

— Это не самое страшное, — ответил я. — Самое страшное — это когда ты перестаёшь замечать, что тебе нравится. Когда убийство становится таким же привычным делом, как чистка зубов. Вот тогда ты по-настоящему потерян.

— Говоришь как человек, который это пережил.

— Говорю как человек, который видел, к чему это приводит.

Мира молча слушала наш разговор, и я чувствовал, как её пальцы чуть крепче сжали мою руку. Она не осуждала меня, просто была рядом, и это стоило больше любых слов.

Я протянул ему руку со словами:

— Мы не сдохли сегодня, Дэмион.

Ответом мне был его хриплый смех, с которым он сжал мою руку.

— Мы не сдохли сегодня, Алекс. И как же я этому рад.

Отдых длился ровно столько, сколько потребовалось Мире, чтобы перевязать мне голову обрывком своей футболки, которая стала топом. Очень коротким топом, открывающим мне прекрасный вид при перевязке.

Кровь из ушей уже остановилась, но выглядел я, по её словам, как «жертва неудачного жертвоприношения». Учитывая, что она сама выглядела ненамного лучше — с распухшей губой, кровоподтёком на скуле и синяками на запястьях от наручников, — её замечание вызвало у меня кривую усмешку.

— Мы оба выглядим так, словно подрались с медведем, — сказал я.

— Думаю, после драки с ним вид был бы у нас получше. — Она затянула узел на повязке чуть сильнее, чем требовалось, и я показно зашипел от боли. — Это тебе за то, что полез к разлому один.

Небо, как же это приятно, когда о тебе заботятся.

Клык не давал людям расслабляться. Его голос гремел по двору, раздавая приказы с эффективностью хорошо отлаженного механизма. Раненых перевязали; по сути, пулемёт и копьё Дэмиона позволили им обойтись почти без потерь. Вот только это «почти» теперь завернули в брезент и бережно уложили в кузов единственного пикапа, который Волки пригнали с собой. Никто не произнёс ни слова, но я видел, как побелели костяшки пальцев у тех, кто его нёс. Стая хоронит своих молча, а плачет потом, когда враг уже мёртв.

Но прежде чем уезжать, нужно было решить вопрос с Альфредом. И с тем, что хранилось в этом поместье.

— Клык, — я подошёл к нему, стараясь не шататься. — Скоро рассвет, а отсюда надо убираться, но нам пора поговорить с языком.

Бывший солдат кивнул и сказал:

— Его уже вытащили из подвала. Сидит в кухне, примотанный к стулу, а рядом с ним Гремлин, так что никуда не дёрнется. — Клык смерил меня тяжёлым взглядом. — Мертвец, если этот ублюдок знает что-то полезное, я хочу это слышать.